Беллини

IV КОНТРАПУНКТ, ПОЛИТИКА И МАЛЬЧИШЕСКИЕ ВЫХОДКИ

Единственная политическая авантюра, в которую был замешан Беллини, началась именно в 1820 году, в июле, когда народ Неаполя ликовал, полагая, что вырвал у Бурбонов конституцию и может рассчитывать на защиту нового правительства. «Новолунием свободы» назвал этот период Флоримо, вспоминая в возрасте 80 лет события молодости. Чтобы лучше понять, что случилось тогда с Беллини, нужно вписать этот эпизод в хронику всего исторического периода.

События тех лет хорошо известны. 2 июля 1820 года два королевских офицера вывели свои кавалерийские отряды из расположения войск в Нола и двинулись к Авеллино, где присоединились к большому отряду революционной армии. В ответ на призыв «Король и конституция!» повстанческое движение в несколько дней охватило другие провинции Королевства Обеих Сицилии. Вождем восстания стал Гульельмо Пепе, генерал в армии Иоахима Мюрата и член тайного общества карбонариев, которое готовило это движение.

Король, видя, что к восставшим собираются примкнуть и остальные его войска, в ночь с 6 на 7 июля «по собственной доброй воле» даровал своему народу желаемую конституцию, после чего заболел «дипломатической» болезнью и передал власть своему сыну Франческо, герцогу Калабрийскому.

Но если для народа одно только слово «конституция» звучало как волшебство, то для карбонариев, возглавлявших революционное движение, оно было лишено какого бы то ни было смысла. Поэтому именем народа они потребовали от правителя страны конституцию, подобную той, что тогда же была дана Испании. И по всей Италии поднялись такие волнения, что молодому правителю пришлось провозгласить требуемую конституцию, которую он обещал «защищать своей кровью». А король, внезапно выздоровев, заявил, что счастлив дожить до этого исторического часа, объединившего народ и монархию и т. д. и т. д. И, призвав в свидетели господа бога, присягнул на Евангелии.

Ликованию народа не было предела. Забыв прошлое, подданные провозгласили конституционным королем Фердинанда I Бурбона и отпраздновали это событие грандиозной манифестацией: перед королевским дворцом прошла огромная толпа солдат и горожан.

В пору, когда патриотизм стал в Италии самым ярким и непосредственным выражением романтизма, вполне попятно, что Беллини и Флоримо тоже были захвачены всеобщим энтузиазмом. Вот как вспоминал этот эпизод друг композитора, будучи уже в преклонном возрасте:

«В 1820 году — в это новолуние конституционного правительства — все молодые люди, как это всегда бывает во время революции, загорались при одном только слове «свобода». И, крича «Свобода!», становились одержимыми. Мы с Беллини (ему было 19, а мне 20 лет), в то время ученики Колледжа Сан-Себастиано, приняли участие в революционном движении. В числе первых прославляли мы то, что считалось тогда счастливым исходом, и радостно встречали вступившие в город «сельские войска», пришедшие в Неаполь из Монтефорте. Мы смотрели на них из окна нижнего этажа королевского дворца, а над нами, на центральном балконе стоял король — тот самый Фердинанд, что был поначалу III, потом IV, а после 1815 года стал I — и вместе со своей семьей горячо аплодировал простым горожанам, которые, смешавшись с регулярными войсками, шли беспорядочной и даже потешной толпой и радовались случаю показать себя, особенно, когда проходили перед королем».

В этой обстановке завоеванной свободы в Неаполитанском королевстве необходимо было навести порядок. Прежде всего нужно было предоставить новому правительству резиденцию: отвести какое-то здание, где мог бы собираться парламент. Неизвестно, почему король или кто-то за него выбрал для этого именно Колледж Сан-Себастиано, половину которого и заняла канцелярия национального парламента. Разумеется, учащиеся были переведены в ту часть здания, что выходила на площадь Меркателло.

Надо полагать, что размеренная жизнь Музыкального колледжа была грубо нарушена, потому что, если бунтарский дух взбудоражил учащихся, то победа революции привела их в состояние крайнего возбуждения. И если к этому добавить, что в самом Колледже они постоянно общались с людьми из обслуживающего персонала, среди которых, несомненно, было немало карбонариев, то нетрудно понять, почему Беллини и Флоримо примкнули к ним. «И тогда, — продолжает Флоримо, — в какой-то мере по совету друзей, а также поддавшись общему увлечению, мы записались в так называемую венту карбонариев».

Легкомыслие это объяснялось прежде всего любовью к приключениям. Но Беллини был к тому же особенно сильно увлечен революционными идеями, так как связывал их с судьбой своей далекой Сицилии, своего народа, который тоже поднялся на борьбу.

Однако нельзя утверждать, что увлечение политикой оторвало Беллини от занятий гармонией, которые он какое-то время еще продолжал в классе маэстро Фурно, находясь под умелым и заботливым присмотром Карло Конти. Но в начале 1821 года он уже перешел в класс Джакомо Тритто.

Словно огромное окно распахнулось перед молодым человеком не только потому, что он далеко продвинулся в своих занятиях, которые постепенно вели его к «идеальному сочинительству», а также оттого, что его прежний наставник Фурно был слишком традиционен в своих воззрениях на музыкальное искусство.

Под руководством Тритто Беллини начал заниматься контрапунктом и собирался перейти к сочинению музыки, но очень скоро понял, что его новый педагог оказался не таким, какого ему хотелось бы иметь. «При всей глубине эрудиции маэстро мало отвечал мелодическим устремлениям молодого человека, — утверждал Флоримо, который тоже был учеником Тритто, и, продолжая разговор об учителе, добавлял: — Он сочинял очень хорошую музыку для театра, хотя и не всегда был наделен счастливым вдохновением. Его сочинения написаны старательно, по-школьному отработаны, но редко поднимаются до высот фантазии. Они заурядны, в них видны лишь удачные комбинации, а не вкус и изысканность мелодии…» Эти слова лучше любой иллюстрации объясняют, почему Беллини оставался в классе Тритто всего один год.

Пребывание австрийских войск в Катании до конца 1821 года означало для Королевства Обеих Сицилий конец «новолуния конституционной свободы», которое заставило потерять голову Беллини и Флоримо. Новый парламент, собравшийся в Неаполе 1 октября 1820 года, в который раз выслушал клятвенные заверения короля в верности конституции. А затем монарх, приехав по приглашению Священного Союза в Любляну, примкнул к плану отнюдь не конституционных реформ. Возмущенный Неаполь снова восстал, но его неорганизованное войско не смогло противостоять регулярной австрийской армии, которая в марте 1821 года, чтобы подавить революционное движение, вступила в Неаполь и далее, не встречая никакого сопротивления, оккупировала все Королевство Обеих Сицилий.

«Новолуние свободы» длилось лишь около восьми месяцев. Теперь австрийские войска начали расправами прокладывать дорогу королю, который, узнав, что его подданные либо притихли, либо напуганы, 15 мая 1821 года вернулся в Неаполь еще более полновластным монархом, нежели прежде, в то время как дух соглашательства или страх вынуждали народ падать перед ним ниц. Патриоты, которые особенно скомпрометировали себя, оказались в тюрьмах, венты карбонариев были разогнаны.

«Все возвратилось на круги своя, — продолжает Флоримо, которому я опять передаю слово, — и прощай, свобода, прощай, конституция: реакция показала себя во всей своей красе… Ректором Колледжа был тогда Дженнаро Ламбиазе, достойный священнослужитель, благожелательный и добрый человек, который любил нас с Беллини, как отец. Но он был монархистом и приверженцем Бурбонов до мозга костей. Однажды вечером — я помню все так отчетливо, словно это было вчера — 29 мая 1821 года он вызвал нас к себе и строго отчитал, закончив такими словами: — Вы — карбонарии, и не отрицайте, потому что я знаю все из верного источника, а раз так, значит, вы враги господа и нашего августейшего короля! Советую вам для вашего же блага — послушайтесь меня. Или я не ведаю, что будет дальше! Завтра день имении короля, нашего законного монарха. И вечером вы отправитесь в Сан-Карло на торжественное празднество и будете громко аплодировать вместе со всеми и кричать во все горло «Да здравствует наш король Фердинандо, ниспосланный богом и законом!» Причем кричать следует так громко, чтобы публика непременно обратила на вас внимание. Тогда у меня будет козырь (он так и выразился), который поможет мне выгородить вас перед министром полиции, а он мой большой друг: во время французской оккупации нас с ним как сторонников короля отправили «с кандалами на ногах» в тюрьму… Защищая вас, я смогу сказать, что вы, молодые и неопытные, были увлечены общим настроением и вступили в венту карбонариев, не понимая, что поступаете плохо и т. д. И я уверен, что тогда вас не только помилуют, но и разрешат оставить в Колледже…

Выслушав все это, — продолжал Флоримо, — мы конечно, испугались тюрьмы, каторги и пыток. Но больше всего нас напугала мысль, что нас могут исключить из Колледжа. И вечером мы все проделали точно так, как велел ректор… Какой добрейший человек! — заключает свой рассказ 80-летний старец, вспоминая это юношеское приключение. — Если бы он тогда не взял нас под свою защиту, мы несомненно были бы по меньшей мере изгнаны из Колледжа. И что бы стало с бедным Беллини, у которого в его 19 лет не было никаких средств, чтобы продолжать учиться музыке? Лучшее, на что он мог рассчитывать, это получить место органиста в какой-нибудь сельской церкви».

Вот так единственный эпизод в жизни Беллини, когда он в порыве романтического увлечения пытался проявить себя в политике, закончился не очень-то героически — наказание было похоже на то, какое назначают в светской игре в фанты, и охваченные страхом Беллини и Флоримо подчинились ему весьма охотно. Возможно, однако, что добрый Дженнаро все уладил еще прежде, чем отправил молодых людей в Сан-Карло кричать здравицу королю.

Перейдя в начале 1822 года в класс Дзингарелли, Беллини почувствовал себя здесь еще более уверенно. Маэстро, просмотрев его работы, выполненные под руководством Джакомо Тритто, посоветовал своему новому ученику оставить контрапункт и «басовые фугато» и заняться сольфеджио, то есть сочинением более или менее продолжительных мелодий без слов, в которых заданная тема, развиваясь и варьируясь, должна превратиться в музыкальную «речь» чисто вокального плана.

«Это самый верный и надежный путь создавать пение, — постоянно говорил Дзингарелли Беллини. — Если вы в своих сочинениях будете петь, можете не сомневаться, что ваша музыка понравится. Публике, — повторял он, — нужны мелодии, мелодии и мелодии — только мелодии. Если ваше сердце сумеет подсказать их вам, постарайтесь изложить эти мелодии самым простым способом, и успех обеспечен — вы станете композитором…» — вспоминал Флоримо.

Мелодия — вот оно то самое слово, которое был рад услышать Беллини. И совет Дзингарелли оказался для него поддержкой, в какой он давно нуждался, путеводной звездой, которой ему так недоставало до сих пор, и она выводила его из мрака, где он находился, на свет. Беллини становился самим собой. Пожелание учителя помогло ему упорядочить свой мелодический дар, подчинить его правилам подлинной школы. Нетрудно представить, с каким пылом принялся он сочинять сольфеджио.

Однако по мере того, как он работал над ними, маэстро становился все строже и требовательнее. Порой эти упражнения походили на кладбище, столько было на нотных страницах крестов. А ведь Дзингарелли, беспощадно отругав Беллини, у других учеников принимал куда более слабые опыты, чем те, что приносил ему катаниец.

«Дзингарелли, — объяснял Флоримо, — был с Беллини более строг, чем с другими учениками, и всегда советовал ему создавать мелодию — гордость неаполитанской школы». Вот в чем причина строгости маэстро — он хотел как можно полнее выявить исключительные способности своего необыкновенного ученика, старался путем упражнений как можно больше развить его особенное пристрастие к вокалу.

Беллини, со своей стороны, тоже не складывал оружия. Если выполненный утром урок оказывался неудовлетворительным, он не сдавался, а писал новое сольфеджио. Он знал, что дверь квартиры Дзингарелли в Колледже всегда открыта для учеников, и через несколько часов являлся к нему с другим упражнением. «Все помнят, — замечал Флоримо, — что Беллини почти всегда сочинял сольфеджио по два раза в день, и сам Дзингарелли с усмешкой говорил ему: «Вы еще так молоды! Неужели опасаетесь, что вам не хватит жизни, чтобы освоить свое искусство? Ну, посмотрим новое сольфеджио, оно, надеюсь, удачнее утреннего…» И на этом визит заканчивался, если не считать, разумеется, что Беллини принимался за другой вариант упражнения. Однако всем давно было известно, что методы Дзингарелли только внешне выглядели суровыми, а на деле они оказывались совсем иными. Применяя свою систему, маэстро заставил Беллини написать около четырехсот сольфеджио.

Самым важным художественным событием для воспитанников Музыкального колледжа в том учебном году был, несомненно, приезд в Неаполь Гаэтано Доницетти[17]. Молодой композитор из Бергамо, сумевший за несколько лет выделиться из огромной массы музыкантов и заставивший говорить о себе всю Италию, впервые приехал в столицу Королевства Обеих Сицилий, подписав с театром Нуово контракт на сочинение оперы в самые сжатые сроки.

Доницетти появился в Неаполе в марте и сразу же начал писать музыку на либретто, которое ему подготовил Андреа Леоне Тоттола[18], назвав его «Цыганка». Премьера должна была состояться в мае. Но в апреле Доницетти пришлось, хоть и ненадолго, прервать сочинение оперы, чтобы написать кантату для двух голосов, спешно заказанную ему для празднества по случаю рождения дочери Леопольда Бурбона, принца Салернского, брата короля. Это был еще один неплохой повод привлечь к приезжему музыканту внимание неаполитанцев, хотя они и без того со все растущим интересом ожидали постановки оперы, которая срочно готовилась для их театра.

Воспитанники Музыкального колледжа тоже с нетерпением ждали этого события: Доницетти был выпускником болонской школы и учился у знаменитого Симона Майра[19] и у падре Станислао Маттеи[20], так что любопытство было более чем оправдано.

Премьера «Цыганки» состоялась 12 мая 1822 года и имела «блистательный и полный успех, который длился весь год ко все растущему удовольствию публики», — писал Флоримо, наверное, несколько преувеличивая. Так пли иначе новая опера композитора из Бергамо не только восхитила учеников Музыкального колледжа, но и раскрыла им широту таланта Доницетти, показала, какое огромное значение имеет хорошая профессиональная подготовка. Первым, кто заговорил об этом в Колледже, был Карло Конти, теперь уже не воспитанник, а почетный гость. Он посоветовал Флоримо и Беллини: «Сходите послушайте «Цыганку» Доницетти. Я восхищаюсь ею каждый день и слушаю со все большим интересом. В опере есть септет, который мог написать только ученик Майра».

Беллини и Флоримо не были еще на спектакле в театре Нуово и по совету друга в тот же вечер отправились туда. Эпизод, который больше всего восхитил Беллини, оказался как раз тем самым знаменитым септетом. На следующий день он постарался раздобыть ноты и, получив их, принялся изучать этот номер, по словам Флоримо, «каждый день, так что даже вовсе не снимал ноты с пюпитра своего клавесина».

Вот так Беллини встретился с Доницетти — сперва услышал его музыку, а потом захотел лично познакомиться с ним. Он попросил Карло Конти представить его композитору. И тому выпала счастливая возможность присутствовать при первой встрече двух музыкантов, которых позднее, когда оба будут в зените славы, судьба сделает соперниками.

Доницетти было тогда 25 лет, Беллини — 21 год. Но не разницей в возрасте объясняется некоторая сдержанность Доницетти и робость Беллини, а различием в их положении — один был уже знаменитым маэстро, а другой еще оставался безвестным учеником. Однако открытая и добрая натура Доницетти сразу же свела на нет всякую парадность визита, и экспансивный бергамасский композитор с дружеской теплотой отнесся к сицилийцу, который пришел к нему, чтобы выразить свое восхищение.

Для Беллини этот день стал настоящим праздником. Вернувшись к себе после встречи с Доницетти, он сказал Флоримо слова, которые спустя много лет будущий биограф точно воспроизвел в своих мемуарах: «Не говоря уже о том, что этот ломбардец обладает огромным талантом, он еще и необычайно красив, и его благородные черты лица — мягкие и в то же время серьезные — вызывают симпатию и уважение».