Беллини

XXXV ВО ВРЕМЯ УРАГАНА

В первый день сентября с обычным визитом явилась к Беллини его давняя болезнь, которая неизменно напоминала о себе в жаркие месяцы, — у него началось привычное расстройство желудка. Продолжалось оно всего три дня. Ничего серьезного, тем более что на четвертый день музыкант уже мог сказать: «Сегодня чувствую себя лучше, думаю, что все прошло, вот только немного болит голова…» Иными словами, этому недомоганию он не придал никакого значения и, как мы знаем, в тот же день отправился в Париж поговорить с другом министра о рекомендации директору Гранд-опера.

Он ездил в Париж и в последующие дни, надеясь получить столь ожидаемые новости, а отчасти для того, чтобы убить время, которое, казалось, тянулось нескончаемо. Великосветское общество еще отдыхало на загородных дачах, и Беллини навещал ту или иную дружескую семью на их виллах в окрестностях столицы. Это были люди, с кем он сошелся в Париже, и его старые знакомые, среди которых выделялась волевая княгиня ди Бельджойозо, милейшая мадам Жобер, всегда улыбающаяся мадемуазель Карлотта Хандлук, язвительный Генрих Гейне.

Немецкий поэт был одним из немногих, кого Беллини не хотел видеть. Он был ему крайне неприятен, и маэстро ни от кого не скрывал своей неприязни. Причиной ее было садистское наслаждение, с которым Гейне, словно одержимый, постоянно преследовал музыканта, предсказывая тому скорую смерть. Он развлекался, изображая йеттаторе[92], чтобы попугать Беллини, который, как истинный южанин, был очень суеверен. Сам Гейне, рассказывая о своей мрачной шутке, не мог не заметить, что «пророчество приводило его в сильнейшее волнение… — и добавлял: — Он чувствовал какое-то жгучее отвращение к смерти и так хотел жить! Одно только слово «смерть» заставляло его дрожать. Он не мог слышать его, боялся его, как боится спать в темной комнате ребенок. А Беллини, — продолжает Гейне, — и в самом деле был добрым, милым, большим ребенком: иногда, пожалуй, несколько высокомерным, но стоило только напомнить ему о предстоящей близкой смерти, как он тотчас становился кротким, послушным и спешил двумя выставленными вперед пальцами — указательным и мизинцем — сотворить знак заклинания»[93].

Подобные эпизоды, способные развеселить разве только немца, видимо, повторялись не раз в домах, где Беллини имел несчастье встречаться с Гейне, который, используя болезненную впечатлительность катанийца, настойчиво преследовал его своими похоронными прогнозами. Свидетельницей одной из подобных сцен оказалась мадам Жобер. Это было летом 1835 года у княгини ди Бельджойозо на ее загородной вилле, куда она пригласила музыканта и поэта.

«Одной из жертв, на кого злорадство Генриха Гейне обрушивалось с наибольшей силой, — читаем мы в записках мадам Жобер, — был славный композитор Беллини, который, к своему несчастью, простодушно признался, что суеверен. Поэт, заботясь о своих ослабевших глазах, носил темные очки, и в самом деле выглядел настоящим йеттаторе. И надо было видеть, как он пользовался слабостью молодого итальянца, надо было видеть дьявольские гримасы, какими он сопровождал эту маленькую войну…» Однажды вечером после длительного разговора о спиритизме Гейне заявил Беллини:

— Вы — гений. Но ваш большой дар унесет ранняя смерть. Все гении кончают жизнь молодыми, и вы умрете как Рафаэль и Моцарт…

— Не говорите так, ради бога! Не говорите этого! — умолял Беллини. Но Гейне продолжал мучить молодого музыканта своим мрачным остроумием. Вот почему катаниец, как отметила мадам Жобер, «не скрывал своей неприязни к Гейне. Чтобы примирить их, — продолжает она, — я решила пригласить их к себе вместе с княгиней ди Бельджойозо и другими общими знакомыми».

Приглашение пришлось на первую неделю сентября. «В назначенный день, — рассказывала мадам Жобер, — все собрались к обеду, а Беллини не было. «Он боится йеттаторе», — пошутил кто-то. Но вот стукнула входная дверь. Это он? Нет, это был не он. В короткой записке автор «Пуритан» выражал сожаление, что не может приехать, так как плохо себя чувствует. «Это меня беспокоит, — проговорила княгиня ди Бельджойозо, — раз не приехал, значит, бедный Беллини действительно серьезно — заболел. Он был так рад этому приглашению!..»

Только Гейне никак не прокомментировал событие, а «громко расхохотался».

Однако княгине ди Бельджойозо было не до смеха. В тот же день она послала к Беллини в Пюто доктора Луиджи Монталлегри. Итальянский эмигрант, родом из Фаэнцы, исполненный свободолюбивых идей, он тоже попадал в разные переделки и вместе с графом Пеполи участвовал в революционном движении в Романье, а теперь находился в изгнании. Врач с многолетним профессиональным опытом, он состоял еще при итальянской армии, которая сражалась под командованием Наполеона в России, и, следовательно, прошел карантин.

Во Франции он жил с 1831 года, вместе с Пеполи был членом итальянской колонии, посещал все собрания итальянцев, в том числе в последние годы, в доме княгини ди Бельджойозо, которая тоже была в изгнании, хотя и добровольном. Дружба, связывавшая врача с Пеполи, сблизила его и с Беллини. Как общего друга княгиня и попросила его навестить Беллини в Пюто, установить диагноз и выяснить, что помешало маэстро приехать в Париж.

Монталлегри отправился к больному. Врач определил, что Беллини был, конечно, нездоров, сомнений не оставалось, но это была всего лишь диаррея (понос), что легко излечимо: достаточно придерживаться правильной диеты, соблюдать строгий постельный режим и принимать лекарства, какие он ему назначит. Все это происходило 9 сентября 1835 года.

Монталлегри, однако, не скрыл от супругов Леви некоторые свои сомнения после осмотра Беллини. Ему самому он не стал говорить ничего, чтобы не тревожить напрасно, а хозяевам дома счел своим долгом признаться, что симптомы болезни, какие он нашел у их гостя, вполне могли свидетельствовать о холере. Необходимо внимательно понаблюдать за больным, но на расстоянии, и, пока не подтвердится диагноз, из предосторожности никого не пускать к нему.

Предположение Монталлегри было более чем оправдано реальностью. Известно, что еще в январе 1835 года холера появилась в Марселе, затем постепенно распространилась на юге Франции и летом перебросилась в Лигурию и Пьемонт. Может, заболевание Беллини — первый случай холеры в Париже? Нужно быть настороже, но не выдавать свои подозрения. Ни больному, не тем более друзьям. Беллини не был рядовым пациентом, чтобы объявить о нем как о «случае» холеры и отправить умирать в лазарет. Изоляция его и так оказалась почти полной на этой пустынной вилле в глухом месте. Достаточно было не впускать сюда никого и держаться от больного как можно дальше. А самое главное — абсолютная тайна.

Вернувшись в Париж, Монталлегри сообщил о состоянии Беллини в обтекаемых словах и не вызвал беспокойства у друзей. Возможно, только княгине ди Бельджойозо он сказал о своих подозрениях, и она, сохраняя секрет, попросила лишь докладывать ей о состоянии маэстро после каждого визита к нему.

Так или иначе известие о болезни Беллини распространилось среди знакомых. Услышал об этом и барон Аугусто д’Акуино, молодой дипломат из неаполитанского посольства, племянник маэстро Карафа и большой друг Винченцо. Неподалеку от Пюто жила его родственница, и он, навестив как-то ее, решил заглянуть и к Беллини.

Он нашел его в постели. Все еще больной, маэстро был в хорошем настроении, рассказал ему о своем недомогании, отметил, что чувствует себя лучше и, как только встанет с постели, не замедлит вернуться к друзьям, которые уже начали съезжаться в Париж.

Никаких оснований для тревоги, следовательно, не было, если сам больной отмечал улучшение и надеялся скоро поправиться. Однако барона д’Акуино крайне удивило появление в комнате музыканта госпожи Леви, которая резко упрекнула Беллини, что он позволил постороннему войти к нему, нарушив запрет врача, приказавшего отдыхать в одиночестве.

Этот упрек, столь грубый и незаслуженный, д’Акуино принял на свой счет и поспешил распрощаться с Беллини. Но случившееся запало ему в память, и, приехав в Париж, он в тот же вечер рассказал обо всем дяде Карафа и друзьям. Это было 11 сентября.

После визита д’Акуино о строгой изоляции больного стал заботиться садовник Жозеф Юбер, тридцати семи лет, который встал подобно часовому возле ограды виллы и никого больше не впускал в дом. На следующий день, 12 сентября, барон д’Акуино, очевидно, больше заинтригованный приемом, какой ему оказали накануне, нежели из желания узнать, как себя чувствует Беллини, — снова приехал в Пюто и постучался у ворот виллы Леви. Однако дверь не открылась, и садовник крикнул из-за ограды, что больной не может никого принять. Наверное, д’Акуино подумал, что садовник усердно выполняет чей-то строгий приказ, но так или иначе ему пришлось вернуться ни с чем.

Как раз в эти дни в Париж приехал Меркаданте, который заключил контракт с Итальянским театром на новую оперу. Узнав о болезни Беллини, он выразил желание навестить его, и д’Акуино решил воспользоваться удобным случаем снова отправиться в Пюто вместе с Меркаданте. Он думал преодолеть сопротивление садовника, объяснив ему, что Меркаданте, близкий родственник больного, приехал из Неаполя с очень важными новостями для Беллини. Но и эта попытка провалилась перед непреклонностью Юбера, более стойкого, чем любой grognard[94].

Тут уже друзья не на шутку забеспокоились. Хотя врач, лечивший Беллини и навещавший его каждый день, уверял, что речь идет о болезни, которая развивается нормально, однако они так и не знали точно, о какой же конкретной болезни он говорит, почему нужно держать больного в такой строгой изоляции. Совершенно необходимо было увидеть Беллини своими собственными глазами. И тогда друзья придумали хитрый план.

Карафа, Меркаданте и д’Акуино — все трое неаполитанцы — решили устроить небольшой спектакль. Поскольку садовник уже знал в лицо д’Акуино и Меркаданте, почему бы не воспользоваться тем, что сторож еще незнаком с Карафа? А так как запрет навещать больного распространялся только на его друзей, почему бы не использовать солидную внешность старого маэстро, сменив его профессию музыканта на лекаря. Более того, пусть он станет придворным врачом, которого специально прислал королевский дом, чтобы узнать состояние здоровья маэстро Беллини, кавалера ордена Почетного легиона.

Трюк удался полностью. Ворота виллы Леви распахнулись перед невысоким коренастым господином в темном сюртуке, с лицом, обрамленным седыми бакенбардами, которые придавали ему поразительно докторский вид. При его появлении даже невозмутимый страж вынужден был согнуться пополам. Очевидно, в момент приезда Карафа на вилле никого не было — ни доктора Монталлегри, ни тем более супругов Леви, иначе обман легко было бы разоблачить. Монталлегри сразу же понял бы, что Карафа не врач, а хозяева дома узнали бы композитора и профессора консерватории, широко известного в парижских салонах.

Карафа застал Беллини в постели. В каком состоянии — мы не имеем представления, как не знаем ничего и о разговоре двух музыкантов. Однако можно считать, что Карафа вышел от больного без тревоги, прежде всего из-за спокойного поведения Беллини, по-прежнему исполненного надежды на скорое выздоровление и, самое главное, ничего не знавшего об ограничениях, которые установил лечащий врач.

Однако, если Карафа, вернувшись вечером 14 сентября в Париж, не высказал серьезных опасений о здоровье Беллини, то Монталлегри, напротив, был крайне обеспокоен. Начиная со следующего дня он стал отправлять директору Итальянского театра Карло Северини записки — нечто вроде маленького бюллетеня, сообщая о состоянии больного и течении болезни.

С 15 по 20 сентября, то есть после десяти дней постельного режима, доктор Монталлегри «все еще не находил ощутимого улучшения» у Беллини и добавлял: «Его состояние по-прежнему внушает опасения», но при этом он уже начал замечать некоторые признаки «благотворного кризиса», который, несомненно, вызван назначенными больному слабительными.

В наши дни, когда медицинская наука с помощью многочисленных лекарств способна в несколько дней снять самые опасные проявления гастрита, никто не может без улыбки читать о том, что прежде эту болезнь лечили слабительным. Однако это было так. Лечение в те времена носило эмпирический характер, и слабительное назначали в любом случае, так же, как пиявки и кровопускание. И нет ничего необычного в том, что Беллини — в руках Монталлегри — лечился теми же, всеми признанными способами.

Действительно благотворный кризис, предвиденный врачом, обозначился днем 21 сентября. Доктор Монталлегри облегченно вздохнул и наконец после двенадцати дней серьезных опасений написал своему адресату: «Надеюсь, завтра смогу сообщить, что Беллини вне опасности».

Дни с 14 по 22 сентября проходили в непрестанном чередовании надежд и тревог, в полной неизвестности для окружающих. Посетители, и прежние и новые, сменяли друг друга у виллы в Пюто в надежде увидеть Беллини, но садовник, выполняя приказ, никому не открывал. Из-за прутьев ограды он неизменно отвечал всем, что месье Беллини не может никого принять. Эта шутка, однако, чересчур затянулась: больше мириться с нею было нельзя.

Недовольство друзей музыканта усиливалось. Вечером 22 сентября они собрались в доме Лаблаша и решили разобраться во всей этой истории, даже если потребуется вмешательство королевского прокурора. Но что помешало им обратиться к властям с прошением, составленным по всей форме, нам неизвестно.

Возможно, сообщение об улучшении здоровья Беллини дошло и до них, поэтому они отказались от своих планов. Даже Россини, узнавший о болезни Беллини и жуткой изоляции, в которой тот находится в Пюто, и специально приехавший со своей виллы, чтобы самому разобраться в этом деле, теперь, успокоившись, вернулся домой.

Утро 23 сентября принесло друзьям Беллини некоторое облегчение: днем ожидали обещанного Монталлегри сообщения, что Беллини вне опасности. Однако, приехав утром 23-го в Пюто, Монталлегри понял, что надежды рухнули окончательно. Не было ни кризиса, ни обильного потения. Больной всю ночь провел в сильном возбуждении. Шел тринадцатый день болезни, и врач нашел все это настолько тревожным, что решил побыть с больным целые сутки, чтобы наблюдать за ним и проследить, как начнется четырнадцатый день. Ничего определенного заранее он сказать не мог.

И врач остался в Пюто у постели Беллини, удерживаемый совсем тоненькой ниточкой надежды. Музыкант, хоть и сильно ослабевший, все утро провел спокойно, сохраняя ясность сознания, а после полудня начал бредить, потом внезапно вскочил с кровати и с неожиданной силой, которую придавала ему высокая температура, бросился к двери.

Врач, испугавшись такого неблагоразумия, попросил его вернуться в постель, но Беллини, указывая на дверь, закричал: «Разве вы не видите, что приехала вся моя семья? Вот мой отец, вот моя мать…» И стал называть всех родственников по именам.

Доктор Монталлегри понял, что это начало конца, и немедленно забил тревогу. Он послал записку аптекарю Бонневиа, лавка которого помещалась на той же улице Фавар, где находился Итальянский театр, и на ломаном, но понятном французском языке попросил передать эту самую записку некоему месье Бьянки, служащему театра, чтобы тот сообщил Северини о «скорой кончине несчастного Беллини». Бьянки и Северини было достаточно всего двух строк, написанных в этой записке по-итальянски: «Наш погибает! Начались судороги, он при смерти».

Записка, набросанная на такой же бумаге, на какой обычно писал Беллини, была передана какому-то слуге для доставки по назначению, а врач остался возле больного, который после вспышки безумия вернулся в постель и лежал недвижно. Потом началась агония.

После полудня небо заволокли черные тучи, и сильный ветер гнал их в сторону Парижа. Раздались глухие раскаты грома, засверкали молнии. Вскоре поднялся чудовищный ураган. В пять часов дня он достиг максимальной силы.

И в этот же момент скончался Беллини.

Раздался стук у ограды виллы Леви. Стучал барон д’Акуино. Он уже приходил сюда утром, но садовник, как всегда, не впустил его. Теперь же на его стук никто не вышел. Он толкнул дверь, та открылась. Д’Акуино привязал лошадь к кольцу у веранды, вошел в дом, показавшийся ему совершенно заброшенным, прошелся по второму этажу, заглянув во все двери, никого не было, никто не отвечал. Он поднялся на третий этаж и направился в комнату Беллини, постучал, вошел.

Беллини лежал, вытянувшись, в постели. Казалось, он спит. Д’Акуино взял его руку. Она была ледяной. Д’Акуино не мог поверить в эту ужасную правду. Вдруг открылась дверь, и в комнату вошел садовник. Он сказал, что синьор Беллини скончался в 5 часов дня. Врач и супруги Леви уехали в Париж, а ему пришлось «выйти, чтобы позвать кого-нибудь и раздобыть свечи…».

Сраженный горем д’Акуино покинул дом, отвязал лошадь и, обезумевший, потерянный, поскакал в Париж. Одно за другим проносились мимо предместья столицы, мелькнули Елисейские поля, Триумфальная арка, но глаза его словно ничего не видели. Ему нужен был друг, который мог бы понять его горе, мог бы поплакать вместе с ним. И он направился к Лаблашу. Там он может дать волю своим чувствам, выплакать горе, что переполняет его сердце. Из дома Лаблаша известие о смерти Беллини сразу же распространилось по всему Парижу.