Беллини

XXVII ТЕАТРАЛЬНАЯ ВСТРЕЧА ДВУХ АРТИСТОВ

Приглашение отправиться в Лондон поставить там на сцене Кингс-театра («Королевского театра») свои оперы, как известно, было желанным событием, о котором Беллини мечтал еще с 1828 года, когда ему пообещал этот ангажемент муж сопрано Мерик-Лаланд, собиравшийся показать «Пирата», новую для лондонской публики оперу. Известно также, что тогда осуществить поездку Беллини не удалось из-за вмешательства Пачини, который, лишь бы заполучить контракт, согласился на более низкий гонорар, чем тот, который запросил Беллини.

Известно и то, что Беллини нисколько не обиделся на него за «подножку», которую подставил ему бесчестный соотечественник; напротив, предпочел, чтобы английская публика по-прежнему ожидала его, а он приедет к ней, когда еще сильнее упрочит свою славу. События подтвердили правоту маэстро. Теперь, спустя пять лет, он ехал в Лондон по особому приглашению Лапорта, импресарио Кингс-театра, поставить «Пирата», «Капулети и Монтекки» и «Норму» — оперы, которые должны были петь такие знаменитые певцы, как Джудитта Паста, Донцелли, Рубини, Тамбурини и Галли. В том же сезоне — с мая до конца июля 1833 года — намечались постановки опер: «Медея» Майра, «Анна Болейн» Доницетти и «Танкред» Россини.

Уезжая из Милана, Беллини был уверен, что уже в августе вернется назад, и оставил свои вещи в квартире, которую снимал в квартале Тре Монастери, где жил с тех пор, как переехал из Борго Монфорте, со слугой, неким Джованни (маэстро предпочитал называть его Джаннетто), фанатичным защитником музыки своего хозяина, готовым в любую минуту пустить в ход кулаки, так сильно он был убежден в абсолютном превосходстве сочинений маэстро над всеми прочими, какие попадали в театр.

Эта квартира была в каком-то смысле миром Беллини, возможно, его первым собственным домом, и он постепенно обставлял свое жилище, пользуясь советами синьоры Джудитты Турина. Понемногу помогали в этом и другие друзья: несколько дам даже вышили для гостиной большой ковер с изображенными в центре и по углам корзинами цветов и названиями четырех опер маэстро, которые получили тогда крещение у миланской публики — «Пират», «Чужестранка», «Сомнамбула» и «Норма», причем каждая надпись была увенчана лавровым венком. А синьора Джудитта Турина, возможно, в благодарность за посвящение ей «Чужестранки», подарила композитору прикроватный коврик, в центре которого была вышита финальная сцена из этой оперы. Украшением квартиры был портрет Беллини, написанный художником Карло Ариенти летом 1832 года — музыкант изображен на фоне клубящихся облаков во весь рост, со сложенными на груди руками и взглядом, устремленным куда-то вдаль. Этот портрет очень нравился Беллини, но маэстро не оставил его у себя дома, очевидно, повинуясь какому-то предчувствию. Он захотел подарить портрет другу Флоримо и попросил синьору Турина, которой поручил на время своего отсутствия заботу о квартире, а также о своих денежных делах, отправить его в Неаполь. И затем уехал в Лондон, не сомневаясь, что вскоре вернется.

Поездка длилась, видимо, около восемнадцати дней, если учесть длительную остановку в Париже, где Беллини, уже известный своими операми, встретил друзей, поклонников и даже имел тайное свидание с директором «Гранд опера», который на протяжении нескольких дней уговаривал его написать оперу на французском языке для крупнейшего парижского театра. «Это льстит моему самолюбию», — признался Беллини одному своему другу, но не потерял при этом голову. Он хотел ясно представить все последствия своего решения и повел себя так, как обычно поступал в подобной ситуации. Не обещал, но и не отказывался, а вежливо ответил, что окончательный ответ даст через месяц-другой или же в конце июля, когда снова будет в Париже. И, лелея эту надежду, покинул Францию. Вскоре он приехал в Кале и сел на пароход, идущий в Англию. Когда пересекали Ла-Манш, возможно, из-за резкой перемены погоды или из-за любознательности (он был любопытен, как дитя) маэстро долго оставался на верхней палубе и сильно простудился. Болезнь длительное время не оставляла его.

В Лондон пароход прибыл на закате. Впечатления Беллини от этого огромного города похожи на восторг ребенка, увидевшего какое-то фантастическое зрелище.

Английская столица явилась перед ним как «бесконечная иллюминация», тайна которой сразу же очаровала его. «Я был настолько сражен таким богатством света и красок, — расскажет он потом друзьям, — что захотел в одиночестве побродить вдоль широких улиц и по нескончаемым берегам туманной Темзы, по пустынным паркам, таким прекрасным, напоенным в эту весеннюю пору ароматами цветов». Наконец-то он мог позволить себе уйти в самую фантастическую из реальностей. И, бродя по городу без всякой цели, он разрешил себе отдаться мечтаниям, предаться безмятежным размышлениям, свободно вздохнуть наконец после стольких неприятностей, испытать облегчение, какое всегда приносит новый мир, новая обстановка, рождающая волну новых надежд.

Это блуждание по городу, которое словно возродило его, навсегда запомнилось маэстро. «Не могу забыть, — заключает он, — впечатление, произведенное на меня этим загадочным Лондоном, который обилием света стремится одолеть постоянный туман». Свет этот, ворвавшийся в его душу, окончательно рассеял последние следы огорчений и печали.

В Лондоне Беллини жил на Олд Берлингтон-стрит, 3, где остановились супруги Паста и, возможно, другие итальянские певцы. Главное удобство этого заведения — то ли гостиницы, то ли пансионата — заключалось в том, что оно находилось поблизости от Кингс-театра. Это достоинство весьма оценили артисты, а с ними и Беллини, когда начались представления его опер.

Оказавшись в первые дни свободным от дел, музыкант воспользовался этим обстоятельством, чтобы освоиться в английской столице, увидеться со старыми знакомыми и приобрести новых друзей. Первым, кого он встретил тут, был, конечно, Микеле Коста, его давний товарищ по консерватории, который стал теперь художественным руководителем Кингс-театра. Для новых знакомств Беллини использовал обычные рекомендательные письма, какими друзья снабдили его перед отъездом из Италии, адресовав их людям, чье покровительство, несомненно, могло быть ему полезно в Лондоне. В частности, Лампери рекомендовал его графу Номис ди Поллоне, послу короля Сардинии в Англии, а маэстро Крешентини написал герцогине Гамильтон, бывшей в молодости, в Неаполе, его ученицей, а теперь занимавшей высокое место в великосветском обществе английской столицы.

Возможно, направляясь в дом герцогини Гамильтон, Беллини сделал для себя удивительное открытие. Он увидел человека, несшего длинный шест, к которому были прикреплены две склеенные оборотными сторонами театральные афиши. Такая передвижная уличная реклама поначалу удивила Беллини, показалась весьма забавной. Когда же он подошел поближе и прочитал афишу, то обнаружил, что вечером в театре Друри-Лейн дается его «Сомнамбула» на английском языке, а в главной роли выступает знаменитая Малибран[73].

Это открытие было для Беллини подобно удару молнии. Он много слышал о необыкновенном таланте певицы, француженки по месту рождения, испанки по национальности и «гражданки мира» по непоседливости. Малибран была дочерью знаменитого тенора Мануэля Гарсиа[74], который обучал ее искусству пения и актерскому мастерству со строгостью, граничившей с тиранией. Но, сумев ввести в границы искусства ее бурный врожденный темперамент, он сделал из нее великолепную артистку.

В 1833 году Марии Малибран исполнилось двадцать пять лет, но ее жизнь уже была переполнена событиями. Дебютировала она в шестнадцать лет, покорив своим голосом Францию и Испанию. В восемнадцать лет отправилась в Америку, где вышла замуж за престарелого банкира Малибрана, с которым вскоре разошлась из-за несходства характеров, и вернулась в театр, увеличивая день ото дня свой исключительный успех.

Полное завоевание Италии произойдет в следующем году, но Беллини уже доводилось слышать о ней, как о некоем чуде. Он знал, что любая подготовленная ею партия приобретала особую выразительность, потому что исполнять роль для Марии Малибран означало прожить ее в музыке и на сцене. Вот почему стали знаменитыми ее Дездемона, Розина, Семирамида и другие героини, к которым она прибавила теперь и нежную Амину, выбрав ее, несомненно, потому, что роль была близка ее сердцу.

Прочитав переносную афишу, Беллини позабыл, что находится на оживленной лондонской улице. Он больше ничего уже не видел и не слышал — он думал только об одном: о том, что Мария Малибран в этот вечер будет петь в его «Сомнамбуле», что совершенно необходимо послушать ее и хорошо бы сделать это инкогнито.

По-видимому, сделать это было нелегко, поскольку он, находясь в Лондоне всего несколько дней, успел познакомиться только с людьми театра. Но на помощь пришла герцогиня Гамильтон. Приветливо встретив маэстро, который весь светился от радости, она поинтересовалась, в чем причина столь прекрасного настроения. Узнав о его желании присутствовать инкогнито на спектакле, герцогиня любезно пригласила Беллини составить ей компанию и вечером быть почетным гостем в ее ложе в театре Друри-Лейн.

Поначалу впечатление от исполнения оперы было у Беллини удручающим. Но пусть он сам расскажет об этом:

«У меня не хватает слов, — пишет Беллини Флоримо, — чтобы передать тебе, как была истерзана, вымучена или, как говорят неаполитанцы, «ободрана» моя бедная музыка этими англичанами, тем более что пели ее на языке птиц, скорее всего попугаев, который понять я был не в силах». Но в этом отчаянном письме имелись и нотки утешения: «Только когда пела Малибран, я узнавал свою «Сомнамбулу». Но, возможно, даже в эти минуты он еще не смог по достоинству оценить превозносимую всюду певицу. Она открылась ему во всем блеске лишь в самом финале оперы, когда исполнила заключительную кабалетту.

«Но в аллегро последней сцены, — отмечает Беллини, — а точнее в словах «Ah, m’abbraccia!» («Ах, обними меня!») она вложила столько чувства, с такой искренностью произнесла их, что поначалу удивила меня, а потом доставила огромное удовольствие». И тут произошло непредвиденное. Обнаружив, что его замысел выражен с такой же пылкостью чувств, какую он вложил в свою музыку, маэстро не смог сдержать радость, охватившую все его существо, и в неудержимом экстазе громко выразил свой восторг.

«Забыв о том, что нахожусь в английском театре, забыв об аристократическом этикете и уважении к даме, справа от которой я сидел в ложе второго яруса, отбросив скромность (какую каждый автор должен выказывать, даже если и не отличается ею), я первый закричал во все горло: «Браво! Браво! Молодец!» и изо всех сил захлопал в ладоши».

Публика поначалу была изумлена, а потом начала возмущаться. Такое немыслимое вторжение в партию, совершенное каким-то бешеным юнцом, было чересчур вызывающим для чопорной английской знати, и этот инцидент мог вызвать обратную реакцию — если не осуждение оперы, то по крайней мере холодный прием ее, а также и певицы. «Мой чисто южный порыв, даже, я бы сказал, вулканический, совершенно необычный для такой холодной, расчетливой и педантичной страны, как Англия, — продолжает Беллини, — поразил и удивил детей Альбиона, которые стали спрашивать друг у друга, кто этот смельчак, позволивший себе подобное».

Беллини так никогда и не понял, как же публика мгновенно раскрыла его инкогнито, ведь никто не сообщал, что он находится в театре, и вмиг все неожиданно изменилось. «Спустя несколько мгновений, узнав, что я автор «Сомнамбулы», публика устроила мне такую овацию, что из скромности я вынужден промолчать об этом, не сказав ничего даже тебе». К счастью, скромность не помешала ему продолжить рассказ о событиях этого вечера, который, несомненно, был одним из самых прекрасных в его творческой жизни.

«Не довольствуясь безумными аплодисментами, — продолжает Беллини, — (даже не помню, сколько раз я раскланивался из ложи, в которой находился), публика потребовала от меня непременно выйти на сцену, куда я был едва ли не вытащен толпой молодых людей, называвших себя восторженными поклонниками моей музыки, но которых я не имел чести знать». И неважно, что он не был раньше знаком с ними лично. Их сблизила его музыка. В тот вечер ликующая юность в пылу восторга выразила свою благодарность музыканту и исполнительнице главной роли, которой они были обязаны минутами наивысшего душевного волнения.

Известие о том, что в театре присутствует Беллини, буквально потрясло певцов, особенно их обрадовало, что в ответ на громкие аплодисменты он направился на сцену. Солисты и хористы поспешили ему навстречу, чтобы еще за кулисами приветствовать маэстро.

«Впереди всех шла Малибран, — рассказывает музыкант, — она бросилась ко мне на шею и в самом восторженном порыве радости пропела несколько моих нот «Ah, m’abbraccia!» («Ах, обними меня!»)». Больше она ничего не произнесла. Но и этого бурного и неожиданного приветствия было достаточно, чтобы Беллини, и без того уже чрезмерно возбужденный, утратил дар речи. «Мое волнение достигло предела. Я не мог выговорить ни слова и совсем растерялся…» Настолько растерялся, что пришлось напомнить ему — его ждут на сцене, ждет публика, продолжавшая неистово аплодировать и вызывать маэстро. «Бурные непрекращающиеся аплодисменты английской публики, которая, накалившись, становится просто безумной, требовали нас на сцену», и Малибран вывела его к рампе.

«Мы вышли, держась за руки: все остальное ты в силах представить себе сам. Я же могу сказать тебе только, что не знаю, доведется ли мне когда-нибудь еще в жизни пережить большее волнение».

Таково было шумное появление Беллини в высшем свете английской столицы: и отпала необходимость лично представляться тем или иным семьям, к которым его направляли итальянские друзья с рекомендательными письмами.

На другой же день после этого памятного вечера ему посыпались приглашения «на праздничные балы, в театры, на обеды, концерты, на загородные виллы и т. д.». И он пользовался в какой-то мере этими приглашениями, потому что беззаботная жизнь в богатом обществе нравилась ему, к тому же он мог приобрести знакомства и подружиться с высшими представителями того класса, который в Англии обычно делал плохую или хорошую погоду повсюду. С другой стороны, в эту пору у него еще было свободное время для увеселений, потому что его работа в Кингс-театре начнется только во второй половине мая, когда приступят к постановке «Пирата», а пока на сцене шли «Медея», «Танкред» и «Анна Болейн».

Радостно встречаемый всеми, 16 мая, то есть спустя две недели после приезда в Лондон, который он назовет «первым городом в мире», Беллини написал другу Лампери: «Я знаком со всем Лондоном, и все приглашают меня». Нам известно, что Беллини принимал участие в одном концерте, поначалу как гость, а потом и как исполнитель, в доме маркизы Лендсдауней, в котором пели Малибран, Джудитта Паста, Рубини, Тамбурини и Галли. «Слава богу, все прошло благополучно, — писала Паста своей матери, — ты ведь знаешь, что эта маркиза хочет, чтобы я постоянно давала у нее свои концерты, вот почему я довольна, что все получилось хорошо. Беллини был слушателем, однако оказался так добр, что аккомпанировал мне «Casta diva», которая очень понравилась…»

Это было первое публичное исполнение в Лондоне арии из «Нормы», потому что опера должна была идти в театре после «Пирата», в начале июня в бенефис Джудитты Паста. Новинка эта, конечно, весьма польстила музыкальному самолюбию хозяйки дома.

Еще один отзвук светской жизни Беллини в Лондоне можно найти в письмах, отправленных им в конце июня Сантоканале, которому он, расхвалив размах английской столицы, перечисляет различные вечерние приемы: «Все они способны развеселить самое печальное существо на свете». И заключает: «Одним словом, живу я здесь счастливо и безмятежно».

Эту блестящую, головокружительную жизнь Беллини вел до конца мая. Ему правилось развлекаться, как нравится это всем молодым людям, и к тому же ему хотелось забыть огорчения минувших дней. Но подобная карусель не давала ему передышки: «От всех этих развлечений я уже задыхаюсь…» — восклицал Беллини. Задыхалась его душа, потому что ему необходимы были спокойствие и сосредоточенность для глубокой внутренней работы.

Он горячо увлекся Малибран, и причиной тому было спетое ею приветствие и объятия, которыми она встретила его за кулисами театра. Для певицы, экспансивной от природы, этим все тогда и закончилось, она не могла ничего больше добавить к тем нескольким нотам. Для Беллини, натуры легко воспламеняющейся, после этой встречи все только началось: то, чего не сказала ему Малибран, он придумал сам, неверно истолковав (и увлек за собой будущих своих биографов, которые продолжали ошибаться и после того, как он сам был вынужден понять свое заблуждение) то сердечное, дружеское проявление чувств к маэстро, чью музыку исполняла, так мило воспользовавшись его же фразой, потому что не могла придумать ничего лучшего, чтобы самым искренним образом выразить ему свое уважение.

Но Беллини в тот момент гораздо больше, чем на ее приветствие, обратил внимание на нее как на женщину и был очарован ею, что, впрочем, происходило с тысячами и тысячами зрителей, ее поклонников. К сожалению, Беллини не был простым зрителем, и его пылкая фантазия тотчас же построила самые радужные воздушные замки.

Речь шла — и это сразу бросается в глаза — о способности Беллини воспламеняться любовью с первого взгляда, а неистовое начало его бурной страсти обычно заставляло тревожиться его друзей, прежде всего Флоримо, который лучше других знал слабости своего друга, особенно его способность «влюбляться до безумия». Флоримо прекрасно понимал, что это вопрос времени, но пока в душе Беллини полыхал этот пожар, следовало быть настороже и попытаться умерить пыл маэстро. Флоримо оставалось поэтому только одно: ждать конца пожара, тем более что огонь распространялся с одной стороны. Пока же ничего нельзя было предпринять, надо было терпеливо выслушивать излияния и фантазии Беллини.

«С этого момента, — писал Беллини Флоримо, — я стал близок с Малибран». Вот первый из серии воздушных замков, ибо близость эта, которая потом обернулась крепкой дружбой, сводилась лишь к частым визитам Беллини к певице и взаимному обмену комплиментами. «Ола высказала мне свое восхищение, какое питала к моей музыке, а я — свое восхищение ее огромным талантом». Единственное известие, которое порадовало Флоримо, заключалось в следующем: «И я пообещал написать для нее оперу на сюжет, который будет отвечать ее душе. Эта мысль необычайно волнует меня, мой дорогой Флоримо!»

Это сообщение утешило друга — давно пора Беллини приняться за работу. И его влюбленность могла стать прекрасным стимулом, а обещание написать оперу можно было считать наполовину обязательством. Только этот стоящий результат — единственный — принесло увлечение маэстро Марией Малибран. Однако в те дни об опере говорилось только как об уже сформулированном и данном себе обещании. А когда оно будет выполнено, этого не мог знать даже сам Беллини.

Пока же, постоянно находясь в обществе певицы, глубокий истолкователь женской души (вечное свидетельство тому — Имоджене, Джульетта, Амина и Норма), Беллини старался как можно лучше попять ту, кто будет воплощать его новую героиню, которую он наделит самыми тонкими струнами души исполнительницы.

Флоримо, читая его длинные письма, спрашивал себя, каким образом Беллини снова обретет наконец самого себя и, самое главное, — когда. Пока же бесполезно было сдерживать его. В театральных кругах заметили, как он старался достойно маскировать свои чувства к Малибран. Из друзей лишь Джудитта Паста позволила себе посоветовать ему быть осторожнее, но и она понимала, что только время лечит подобные болезни.

Увлечение и в самом деле начало затихать, едва Беллини принялся работать над постановкой своих опер. Репетиции вернули его к действительности, он сумел здраво взглянуть на мир и понял, что вел себя как мальчишка. Ему помогла образумиться и решительная манера Малибран, сумевшей внушить пылкому катанийцу, что за любовь он принял глубокое чувство восхищения ее талантом, которое никогда не выходило за пределы дружбы.

И с тех пор отношения между Беллини и Малибран оставались самыми сердечными и теплыми. Певица была неплохой художницей. Она написала миниатюрный портрет Беллини и подарила ему брошку со своим автопортретом. Музыкант ревностно берег эти подарки.

«Пират» был показан 31 мая 1833 года в бенефис Рубини. Все нашли, что опера имела еще больший успех, чем в 1831 году, когда впервые прозвучала на этой сцене. Очевидно, теперь исполнение было намного лучше благодаря участию Джудитты Паста, Рубини и Тамбурини, а также и потому, что репетициями и постановкой руководил сам автор.

Чтобы вывести на сцену «Норму», понадобилось двадцать репетиционных дней. Беллини неустанно заботился о том, чтобы опера, признанная лучшим его творением, была представлена английской публике, слушавшей ее впервые, в самом лучшем виде, вплоть до малейших нюансов исполнения. С этой целью он попросил у импресарио Лапорта больше репетиций, чем обычно. Его поддержал муж Джудитты Паста, поскольку опера должна была идти в бенефис его жены, Он тоже хотел, чтобы Беллини имел возможность подготовить спектакль исключительный. Лапорт согласился и не пожалел о своем решении. Джудитта Паста в «Норме» превзошла себя. Ее успех в этой роли был выше, нежели во всех предыдущих партиях, исполненных певицей прежде. Восторг публики был беспределен. Однако отзывы в прессе оказались довольно холодными. Проследим за событиями лондонской премьеры «Нормы» по письму, которое Джузеппе Паста отправил своей теще: «Благодаря тому, что я убедил Лапорта предоставить больше репетиций, а также благодаря тому, что Беллини сам управлял хором и оркестром, опера была подготовлена, как никакая другая из итальянского репертуара в Лондоне, потому и успех ее превзошел все ожидания Джудитты и надежды Беллини». По ходу спектакля «было пролито немало слез и во втором акте вспыхнули необычайные аплодисменты. Джудитта, казалось, полностью перевоплотилась в свою героиню и пела с таким подъемом, на какой способна лишь тогда, когда ее побуждает к этому какая-то необыкновенная причина». В том же письме к матери Джудитты Паста Беллини в постскриптуме подтверждает все, что сообщил ее муж: «Ваша Джудитта вчера восхитила до слез всех, кто присутствовал в театре, я никогда не видел ее такой великой, такой невероятной, такой вдохновенной…»

Между премьерой «Нормы» и постановкой «Капулети» прошел ровно месяц. Беллини провел его в обществе английских друзей, «которые исключительно любезны» и умеют развлечь его. Но теперь в беззаботный тон писем стала вкрадываться и тоскливая нота.

И хотя в Лондоне жизнь его «текла в блаженстве», Беллини все-таки начинает ощущать себя не таким «счастливым, каким был на родной Сицилии, когда провел там те короткие месяцы!!!». Три восклицательных знака — словно три вздоха. Мир, который еще месяц назад казался ему сияющим голубизной и золотом, теперь стал окрашиваться в темные тона. И опять возникает мечта вернуться на свой далекий остров, но «пока еще не думаю, что это произойдет скоро, однако позабочусь, чтобы встреча с моей родной землей не откладывалась надолго».

Успех «Нормы», несомненно, приумножил известность Беллини в Лондоне, и мы не ошибемся, если отнесем к этому времени аудиенцию, которую дала маэстро королева Англии, супруга короля Георга IV, она преподнесла ему «дорогое кольцо», и музыкант присоединил его к своим сувенирам — миниатюре Малибран и кинжалу, подаренному леди Кристиной Дадли Стюарт. Другой его визит отмечен в дневнике леди Морган, в доме которой он вместе с Джудиттой Паста исполнил целый акт из «Нормы».

27 июня 1833 года в Кингс-театре состоялся вечер в честь импресарио Лапорта, которому все находившиеся в Лондоне итальянские артисты пожелали выразить свое особое уважение. Была показана «Норма» с тем же составом исполнителей — опера, имевшая наибольший успех в сезоне. В перерыве между первым и вторым действием Малибран исполнила две арии и финальную сцену из «Отелло», а Никколо Паганини восхитил публику одним из своих потрясающих сочинений для скрипки. После второго действия знаменитая Тальони[75], встреченная бурными аплодисментами, исполнила танец из балета «Сильфида», который прославил ее на весь мир.

«Театр и публика блистательны», — отмечает репортер и завершает свой отчет восхвалением усилий импресарио Лапорта, стремившегося доставить удовольствие своей публике.

«Капулети» были исполнены 20 июля. В спектакле пели Паста (Ромео), Мерик-Лаланд (Джульетта), Донцелли (Тебальд) и Галли (отец Джульетты). Поскольку опера была менее сложной и менее зрелищной, чем «Норма», Беллини старался очень тщательно подготовить ее вокально. Но английская пресса отнеслась к спектаклю еще более прохладно, нежели к «Норме», и прежде всего «Таймс», в рецензиях которой чувствуется некоторая снисходительность: благосклонно оценивая каждый отдельный номер оперы, газета, однако, не принимает ее всю в целом.

Не следует забывать, что речь идет о трагедии Шекспира, переделанной в оперу — англичане относятся к этому очень придирчиво, тем более что в либретто Романи характеры и сюжет сильно изменены. Корреспондент «Гадзетта ди Венеция» поспешил сообщить о недовольстве «Таймс». Его письмо Локателли тоже постарался поскорее опубликовать.

«Некоторые газеты объявили, не знаю почему, войну бедному Беллини, — пишет корреспондент и пытается угадать причину. — Наверное, потому, что молодой маэстро не захотел преклонять колени перед алтарем дряхлых фолиантов». Возможно, он не ошибался.

Осуществив постановку «Капулети», Беллини выполнил свои обязательства перед лондонским театром. Месяцем раньше в письме Сантоканале он сообщил другу о планах на ближайшее время: «До конца июля уеду в Париж, где думаю задержаться до 20 августа, поэтому если захотите сообщить мне новости, посылайте их или в Париж или в Милан, где я буду 26 или 28 августа». К сожалению, столь четко намеченная программа была нарушена из-за целого ряда непредвиденных и досадных обстоятельств, которые вынудили Беллини отложить на время возвращение в Италию.

Беллини оставался в Лондоне до самого закрытия сезона в Кингс-театре и задержался еще на несколько дней, чтобы отправиться в обратный путь вместе с супругами Паста — по крайней мере до Парижа, где они собирались ненадолго остановиться. Последнее сообщение о пребывании Беллини в Лондоне мы находим в дневнике леди Морган. Для семьи, где жили только музыкой и искусством, это был один из привычных эпизодов, но для нас он приобретает особое значение, главным образом из-за исполнителей.

4 августа Беллини пришел к леди Морган с прощальным визитом. Его сопровождал маэстро Габусси, молодой, многообещающий итальянский музыкант, автор нескольких опер. «Беллини и Габусси, — записала Морган, — пели и играли, как ангелы…» Конечно, были исполнены фрагменты из их собственных опер или же другие произведения, любимые хозяйкой дома. Когда они сидели за фортепиано, вошел Люсьен Бонапарт, брат Наполеона, проживавший теперь с семьей в Лондоне, куда ему пришлось перебраться после революции 1830 года, изгнавшей его из Парижа. Разговор пошел об Италии, все стали превозносить эту страну и спели в ее честь:

«Люсьен, — добавляет леди Морган, — был необычайно взволнован и растроган»[76]. Тронуты были и Габусси с Беллини, вложившие лучшие чувства в это вокальное приветствие — приветствие, с которым они обращались к далекой родине, вспоминая о минувших днях; в нем звучали любовь к отчизне и тоска по ней, заставившая пролиться не одну слезу.