Беллини

XVIII «ЭРНАНИ», КОТОРЫЙ МАЛО УСТРАИВАЕТ ПОЛИЦИЮ

В Венеции Беллини оставался до 28 марта, продлив на восемь дней свое пребывание в этом «оригинальнейшем городе», который очаровал его с первого же дня, но которым он, к сожалению, не мог налюбоваться как следует, хотя и провел здесь более трех месяцев.

Возможно, совет задержаться ненадолго дали ему «милые старички» Перуккини. Так или иначе его это устраивало. Он чувствовал себя усталым, ему нужно было отдохнуть, успокоить нервы, перенапряженные работой над «Капулети», и нельзя было придумать ничего более прекрасного, нежели ранней весной, наконец-то пришедшей на смену лютой зимней стуже, гулять по Венеции и восхищаться ее памятниками, «наслаждаться живописными видами».

Была еще одна причина, удерживавшая его в этом городе: он начал переговоры с импресарио театра Эретенио в Виченце о контракте на новую оперу. Переговоры, однако, быстро окончились ничем, потому что сумма, названная композитором, показалась слишком высокой.

30 марта Беллини уехал из Венеции в Казальбуттано, где его ждали Турина. Здесь он провел Пасху (она в тот год приходилась на 11 апреля). 13 апреля, вернувшись в Милан, он получил письмо от Лампери, который сообщил ему, что дирекция театра Реджо в Турине хотела бы договориться о сочинении новой оперы для сезона 1830/31 года.

Приглашение устраивало Беллини, но при всем желании (ему хотелось еще больше утвердиться в «милом Турине» и побыть с дорогими друзьями) он вынужден был отказаться. Еще до отъезда из Венеции композитор подписал контракт с Джузеппе Кривелли на оперу для постановки в том же сезоне 1830/31 года в Венеции или Милане и в те же сроки, какие предполагались в контракте с театром Реджо. Беллини не мог поэтому согласиться еще на одно предложение, хотя и очень заманчивое. «Передай от меня, — написал он Лампери, — множество благодарностей синьору графу Феррере за добрые намерения и за честь, которую они оказывают мне, выбрав для такой работы, и объясни, как я огорчен, что не могу согласиться на их предложение». Он пообещал приехать в Турин в мае, но для того, чтобы развлечься и главным образом обнять своего друга Коссати, что приезжал к нему в Венецию и присутствовал на незабываемой премьере «Капулети».

Во второй половине апреля издатель Рикорди выпустил полностью партитуру «Капулети и Монтекки», приложив к пей прекраснейший портрет автора — литографию по рисунку художника Натале Скьявони[57]. Возможно, рисунок был выполнен сразу по возвращении Беллини из Венеции, и это самый удачный, самый живой портрет композитора, единственный, в котором, по свидетельству Флоримо, «ощущалось сходство».

В начале мая Беллини ожидала другая радостная новость. Герцог Литта и двое богатых миланских коммерсантов Мариетти и Сорези намеревались взять антрепризу театра Ла Скала вместо компании «Кривелли и товарищи», которая держала ее с 1826 года (в нее входил также, как мы знаем, Барбайя). Теперь срок этой антрепризы истекал, и новая компания «Мариетти и товарищи» выступила со своими предложениями с целью улучшить спектакли и еще выше поднять престиж крупнейшего театра Италии. Не сомневаясь в победе, новые импресарио заранее ангажировали лучших тогда певцов, в том числе Джудитту Паста[58], Джамбаттиста Рубини, Фреццолини[59], Мариани[60] и многих других, бесспорно, выдающихся исполнителей. Из композиторов тоже стали выбирать самых известных и остановились на Доницетти и Беллини. Доницетти был в это время в Неаполе, его нетрудно было разыскать и завести переписку о сочинении оперы для открытия карнавального сезона в сотрудничестве с Романи. А вот чтобы заполучить Беллини, пришлось прибегнуть к особой сделке.

Катанийский музыкант, как нам известно, еще раньше подписал контракт с Кривелли. И новым импресарио театра Ла Скала, чтобы освободить его от этих пут и расторгнуть контракт, пришлось заплатить неустойку в 1500 австрийских лир. Беллини было сказано, что они всего лишь приобрели возможность ангажировать его самого, а не купили его талант. И, желая показать, как они хотят, чтобы именно он написал оперу для сезона, который ими организуется, они порвали выкупленный контракт, определявший композитору 7000 франков, и предложили выставить новые условия. Беллини не заставил себя упрашивать и повысил гонорар до 12 ООО «двадцаток, равных двум тысячам четыремстам дукатов», а также потребовал права собственности на половину партитуры. Условия, на которые новые импресарио согласились без особых возражений.

«Тут мне исключительно повезло, — писал музыкант дяде, — потому что я получу почти вдвое больше, чем у Кривелли. Удача, похоже, пока еще благоволит ко мне…» — добавляет он. Но им, конечно, двигала не жажда наживы. Кроме творческой работы, которую ему предстояло выполнять, у него был еще долг перед близкими.

Это было трудное время для семьи Беллини в Катании. Очевидно, что дон Розарио — ему было тогда пятьдесят три года — уже не мог содержать семью, нужды которой возрастали по мере того, как росли дети. Старшая сестра Винченцо Микела в 1827 году вышла замуж, в 1829 году женился третий сын дона Розарио Франческо. Оставалось еще четверо детей и жена, которых надо было прокормить, и дону Розарио помогал преподавать второй сын Кармело; ему было в эту пору двадцать семь лет. Младший сын Марио еще учился музыке и мало чем мог облегчить работу отцу. Чтобы сократить расходы, семья Беллини оставила квартиру на виа Сант-Агостино и перебралась в квартал Сан-Берилло, на окраину Катании, в очень скромный, но удобный и, самое главное, не такой дорогостоящий дом.

О нелегком материальном положении семьи Винченцо сообщил дядя Ферлито, не забыв рассказать о том, как старается помочь отцу славный Кармело, но денег по-прежнему не хватает, и все надеются на сына, который уже утвердился своими победами в музыке и, как они полагают, купается в роскоши.

К сожалению, в то время Беллини был не при деньгах. Хотя он и подписал недавно новый контракт с импресарио Мариетти, но гонорар должен был получить, как было принято в те времена, в три приема: первую часть при вручении партитуры, вторую — с началом репетиций и третью — после премьеры.

И хотя он очень переживал, узнав о бедствии семьи, все же не смог в полной мере осуществить свои добрые намерения. Но некоторую помощь родным он все-таки сумел оказать. Отвечая дяде, он попросил его одолжить отцу 30 унций (382,60 лир), выдавая их по частям ежемесячно, а он, Беллини, вернет все сразу, как только сможет.

Эта помощь была частью хорошо продуманной программы, которую он наметил и собирался осуществить, едва упрочит свое финансовое положение. Чтобы сделать это, Беллини достаточно было «положить в банк сто тысяч франков». Одни проценты с этой суммы «навсегда обеспечили бы нашей семье шесть тари (2,55 лиры) в день», — сообщает он брату Кармело и добавляет: «И я тоже мог бы жить, не нуждаясь в профессиональном заработке».

Известно, что гонорар, который назначал Беллини за свои оперы, был выше, нежели платили другим композиторам. Но если он находил импресарио, охотно соглашавшихся на его условия, значит, на этом странном рынке музыки и поэзии, какой являл собой тогда мир онеры, его продукция была одной из самых желанных.

Этот краткий экскурс в чисто экономические и семейные дела музыканта лишь раскрывает нам еще одну его черту, которую многие не поняли. Он не был пи скупым, ни жадным, ни тем более торгашом своей музыки.

Решив однажды, что он будет сочинять не больше одной оперы в год, Беллини стремился прежде всего обрести независимость: избавиться от необходимости бороться с нуждой и освободиться от ига импресарио. Кроме того, его тайным желанием была возможность оказывать постоянную помощь семье. Вот почему он претендовал на гораздо больший гонорар, чем другие композиторы.

Главной его целью было обеспечить себя «крупной суммой, чтобы укрыться от нужды». В этом он признается брату Кармело и заверяет его: «Ты продолжай по-прежнему помогать семье, а я клянусь своей честью, что твой брат Винченцо никогда не оставит вас и поможет в случае болезни и в старости, так что ты не будешь знать никакой нужды…» И каждый из них должен трудиться, пока не будет достигнута эта цель. «Лучше еще немного помучиться — два или три года — ради того, чтобы раз и навсегда обеспечить себе спокойное будущее».

Судьбе не было угодно позволить Беллини осуществить свой план. Однако музыкант сделал все, чтобы его семья получала ежегодно обещанные им тридцать унций.

Сразу же по возвращении в Милан Беллини начал ощущать какое-то недомогание, которое лишало его сил и аппетита. Не обращая, как всегда, внимания на здоровье, он и на этот раз не придал болезни никакого значения, решив, что это, вероятно, какая-то неурядица в организме, связанная с приходом весны. И все же, если бы он хотя бы вовремя намекнул кому-нибудь из своих друзей-докторов, можно было бы избежать тяжелой болезни — единственной, от которой он страдал в своей жизни, — или во всяком случае можно было бы вовремя принять меры. Симптомы, какие он отмечал, были предвестниками кишечного заболевания, которое 21 мая вызвало «чудовищно высокую температуру».

Срочно приглашенный доктор Прина поставил диагноз — воспалительный процесс в кишечнике и желчном пузыре. Он велел «незамедлительно пустить кровь и затем дать больному рвотное». Но было еще одно обстоятельство, обеспокоившее врача. Беллини жил тогда в небольшой квартирке в квартале Сан-Витторе-и-Куаранта-Мартини в «комнатках узких, с низкими потолками», возможно, под самой крышей, во всяком случае, когда сильно пекло солнце, жара становилась «весьма опасной при его болезни, которая могла перейти в злокачественный гастрит…». Избежать этого помогли Поллини. «На третий день болезни» они с согласия врача решили перевезти больного в свой дом, где, как писал Беллини, за ним «ухаживали с такой заботой и такой любовью, что и передать невозможно».

Что только не сделали эти старички для своего «мальчика» в столь опасные для его жизни минуты. Добрейшее сердце мамы Марианны преисполнилось еще большей любовью к юноше, столь серьезно больному и находящемуся так далеко от родных. Супруги Поллини не скупились ни на какие расходы, шли на любые жертвы, лишь бы только вылечить своего «мальчика», который вспомнит потом, что «они тратили немало средств на меня, так как я оплачивал только врача и лекарства, видите, скольким я обязан этой доброй семье, которая любит меня больше, чем родного сына».

Беллини пролежал больше месяца и перенес несколько тяжелых кризисов. «Болезнь была настолько серьезной, — пишет Чикконетти, — что привела его в тяжелейшее состояние». И надежды на то, что молодой музыкант поправится, оставалось мало. А сам он в письме к брату вспомнит: «Моя последняя болезнь могла быть самой последней, если бы меня не лечили столь заботливо и не ухаживали с такой теплотой». Но не только уход и лекарства помогли ему выздороветь — помог молодой организм, который сумел преодолеть кризис и восстановить здоровье.

Выздоровление длилось довольно долго и в какой-то мере требовало забот, еще больших, чем в самые тяжелые дни болезни. Вслед за помощью, которую с такой любовью оказали Поллини, последовала не менее дружеская поддержка семьи Канту. Подошла уже середина июня, и в Милане стало нестерпимо жарко, а в том году пекло, как никогда. И это было крайне опасно для выздоравливающего. Чтобы окончательно поправиться, ему нужен был более мягкий климат. Семья Канту, которая в этом году — возможно, вместе с Турина — сняла в Мольтразио виллу Пассалаккуа, пригласила Винченцо окрепнуть на берегу озера Комо. Беллини согласился и приехал к ним в конце июня.

Проводить лето на берегу Комо для богатых людей и представителей высшего света Милана стало модой еще со времени Цизальпинской республики[61], созданной на севере Италии Наполеоном Бонапартом. Мода сохранилась и после реставрации австрийского господства. В начале лета целая толпа миланцев брала приступом маленькие города и села, раскинувшиеся на берегах озера, особенно в западной его части, снимая виллы, дома и домики. Люди готовы были платить баснословные цены только из-за моды на дачу возле Комо. Хорошо было тем, кто имел много денег, чтобы заполучить самые красивые виллы в наиболее красивых местах. Ну а те, у кого здесь имелись свои дома, были просто счастливы.

Такими привилегированными счастливцами были Кантý и Джудитта Паста. Кантý, богатейшие коммерсанты, могли позволить себе снять виллу, принадлежавшую графу Лучини-Пассалаккуа. Это было солидное здание, построенное в XVI веке, в котором поначалу размещался монастырь, а потом его превратили в господский дом. Здание отличали строгие линии фасада, элегантная сдержанность интерьера. Дом стоял в большом парке в окружении кипарисов и, заметно выделяясь на побережье, привлекал внимание с любой точки противоположного берега.

Джудитта Паста еще в 1827 году купила в Блевио — в крохотном местечке на другой стороне озера — виллу Рода, некогда принадлежавшую богатейшей портнихе императрицы Жозефины, первой жены Наполеона. Приобрести виллу и отреставрировать ее посоветовал дядя певицы инженер Ферранти. На следующее лето Паста уже приезжала туда отдыхать.

Вилла Рода была поистине райским уголком, «блаженством», как говорили тогда миланцы. Облицованный по фасаду белым мрамором в строгом классическом стиле, особняк стоял на самом берегу озера, напротив виллы Пассалаккуа. Таким образом, дом, где гостил катанийский музыкант, и виллу знаменитой певицы, которой предстояло петь в его новой опере, разделяла лишь зеркальная гладь воды, и пространство это легко было преодолеть на лодке.

В спокойствии этих мест, которые он назовет «божественными», музыкант почувствовал, как к нему возвращается жизнь. В Мольтразио до сих пор еще вспоминают, как Беллини в одиночестве бродил по окрестностям, наведывался на старую мельницу, катался на лодке, долго стоял в задумчивости под каким-нибудь деревом в парке либо слушал песни девушек, возвращавшихся после работы на шелкопрядильной фабрике.

Идиллическая, безмятежная жизнь Беллини на вилле Пассалаккуа вскоре принесла свои результаты. 1 июля он чувствовал себя уже значительно лучше. «Теперь, слава богу, — сообщает он брату Кармело, — я набираюсь сил и надеюсь остаться в живых, чтобы с честью продолжать свою карьеру».

В этих словах чувствуется тревога за взятые на себя обязательства, какие он должен был непременно выполнить: прежде всего сочинить новую оперу, сюжет которой еще предстояло выбрать.

Возможно, еще до болезни Беллини уже обменялся кое-какими соображениями с Романи, а тот, будучи в курсе всех французских литературных и театральных новинок, наверное, имел в виду не один сюжет, какой можно было превратить в оперное либретто. В начале июля поэт приехал в Мольтразио (об этом сообщает Меркаданте, который, не застав его в Милане, был вынужден поспешить в это местечко) и, видимо, тоже стал гостем Канту. Беллини и Романи начали искать либретто, учитывая певцов, каким предстояло исполнять оперу. Соседство Джудитты Паста оказалось как нельзя более кстати, потому что поэт и музыкант, конечно, обменивались с великой певицей своими соображениями по поводу сюжета.

Выбор пал на драму Виктора Гюго «Эрнани», поставленную в 1830 году в Париже и вызвавшую бурные споры между классицистами и романтиками, то есть между консерваторами и новаторами. Споры, однако, вскоре перешли в политическую конфронтацию, поскольку за двумя литературными направлениями скрывались партии роялистов и республиканцев.

Но у Беллини и Романи не было никаких политических пристрастий. Они занимались театром, и драма Гюго — с яркими контрастами, пылкими страстями и закрученной интригой, романтически приподнятая — настолько очаровала их вместе с Джудиттой Паста, будущей исполнительницей главной женской роли, что они единодушно решили превратить ее в либретто оперы. «Эрнани» очень нравится мне, — писал Беллини другу Котро, — очень нравится и Джудитте, и Романи, и всем, кто читал драму. В начале сентября примусь за работу».

Отсюда следует, что решение написать оперу по драме Гюго было принято до 15 июля.

В то же самое время произошли неожиданные события, которые вынудили компанию «Литта, Мариетти и Сорези» изменить свои планы, так как аренда театра Ла Скала снова оказалась в руках компании «Кривелли и К°». Возможно, не обошлось и без каких-нибудь вероломных интриг с целью поубавить пыл, с которым компания «Литта» собиралась вести дела. Однако эти маневры привели к совершенно противоположному результату.

Компания «Литта, Мариетти и Сорези», предполагая получить антрепризу крупнейшего миланского театра, как мы знаем, заранее ангажировала все лучшее, что имелось тогда в оперном мире — и композиторов, и исполнителей. Располагая таким великолепным художественным составом, компания эта могла поставить прекрасные спектакли в любом другом театре, потому что успех сезона зависит не от места, где он проводится, а от артистов, какие в нем участвуют. Новая компания выбрала для своего оперного сезона театр Каркано, в котором прежде шли в основном драматические спектакли и лишь изредка появлялись второстепенные оперные постановки.

Извещение об открытии музыкального сезона в Каркано 26 декабря 1830 года было опубликовано в миланских газетах за пять месяцев до его начала в короткой заметке, сообщавшей имена основных исполнителей, а также знаменитого хореографа Луи Анри, и обещавшей, что будут поставлены «оперы-сериа, семи-сериа (полусерьезные) и буффа, среди которых по крайней мере два новых сочинения маэстро Беллини и Доницетти». Это была первая перчатка, которую компания «Литта» бросила долго несменяемой антрепризе театра Ла Скала, — вызов, предвещавший весьма суровую дуэль — чисто художественную, разумеется, — к которой миланская публика незамедлительно воспылала живейшим интересом.

Прекрасно понимая, что является одной из главных фигур в матче «Каркано — Ла Скала», Беллини все же был вынужден отодвинуть интересы антреприз на второй план, потому что его лично заботила другая партия, которую он вынужден был играть один, многим при этом рискуя. Ему предстояло соревноваться с новой оперой Доницетти: как раз в эти дни с бергамасским маэстро должны были заключить контракт.

Столкнув на одной сцене двух самых известных в то время композиторов, импресарио поступили, конечно, мудро и дальновидно. Они не сомневались, что между композиторами неизбежно возникнет творческое соперничество, которое, несомненно, привлечет публику, а она тогда любила музыкальные соревнования так же страстно, как современная публика — спортивные. Подобную приманку в этом сезоне не могла предложить своим зрителям даже Ла Скала.

Еще тогда, в июле, было решено, что новинка Доницетти откроет сезон в театре Каркало 26 декабря, а новая опера Беллини будет поставлена несколько позднее. Но, похоже, Романи хотел сначала написать либретто для Беллини, ибо для Доницетти еще «предстояло найти сюжет». Уезжая из Милана в Бергамо, Беллини был уверен, что по возвращении уже получит первую тетрадку стихов.

Ежегодно в августе в Бергамо отмечают религиозный праздник, посвященный патрону города святому Александру. По этому случаю устраивается традиционная ярмарка и столь же традиционный оперный сезон, истоки которого восходят ко второй половине XVIII века. В 1830 году афиша театра Риккарди предлагала новую оперу — «Чужестранку» Беллини в постановке самого автора.

Бергамо, как известно, — родина Доницетти, и Беллини, впервые приехав сюда, должен был предстать перед публикой, которая — с полным основанием — боготворила своего земляка. Правда, риска тут не было никакого, но и в этой партии имелись свои подводные рифы, к которым Беллини не мог отнестись равнодушно, к тому же он чувствовал себя неважно, так как не поправился окончательно. Но обязательство было взято, и нужно было выполнять его. С другой стороны, Беллини, хоть и очень впечатлительный по натуре, был отнюдь не робкого десятка и, почувствовав запах пороха, никогда не отступал.

Он выехал из Мольтразио в конце июля и после недолгой остановки в Милане прибыл в Бергамо 2 августа. В дороге от усталости и страшной жары он почувствовал себя обессиленным. «У меня такое ощущение, будто я все время варюсь в кипящем котле», — пишет он синьоре Турина, которая очень тревожилась о его здоровье. Но у него не было времени на отдых. На другой же день начались раздельные репетиции с оркестром, хором и певцами.

Премьера «Чужестранки» была назначена на 14 августа, и времени у него оставалось столько, сколько необходимо было, чтобы обеспечить хорошее исполнение оперы, успеху которой он придавал особое значение, так как это была бы победа над предвзятостью сограждан Доницетти и его учителя Симона Майра. Тщеславие, впрочем, вполне объяснимое.

Все шло как нельзя лучше, по предусмотренному плану, но вдруг Стефания Фавелли, которая должна была исполнять трудную партию героини Алаиде, заболела, причем настолько серьезно, что антреприза театра Риккарди вынуждена была на три дня отложить открытие оперного сезона. Беллини был очень недоволен неожиданной задержкой: он плохо себя чувствовал. Жара и утомление на репетициях лишили его аппетита, и он надеялся обрести его лишь в Мольтразио, «когда приеду вновь вдохнуть этот целебный воздух и смогу в уединении насладиться домашним покоем».

Приехав в Бергамо, Беллини решил, что после премьеры «Чужестранки» не останется там ни на один день, и попросил Турина прислать за ним коляску, чтобы он мог выехать из гостиницы на рассвете 15 августа. Задержка премьеры до 17-го вынудила его отнести отъезд на 18-е. «Хочу надеяться, что все неприятности окончатся вечером во вторник», — с раздражением заканчивает он свое письмо. Но все невзгоды были перечеркнуты на премьере аплодисментами, которыми бергамасцы встретили «Чужестранку». Через несколько дней Беллини сообщит другу Перуккини: «Она имела счастливейший успех». И миланские газеты, узнав об этом от своих корреспондентов, поспешили сообщить о новой победе Беллини теперь уже на родине Доницетти.

Вернувшись в Мольтразио, Беллини провел там все лето. Он собирался, как мы знаем, в начале сентября приняться за сочинение новой оперы, но не смог это сделать, потому что Романи, несмотря на заверения, не написал для «Эрнани» ни единой строчки.

Музыканту, мечтавшему поскорей уехать в Казальбуттано, не оставалось ничего другого, как выслушать еще целую череду обещаний поэта, который, подхлестываемый другими обязательствами, конечно, быстро забыл о них. Таким образом, пребывание в Казальбуттано, хоть и столь долгожданное после светского отдыха в Мольтразио, превратилось для композитора в мучение. Ему хотелось сразу же окунуться в работу здесь, в тишине, которая гарантировала почти полную изоляцию от мира, но сейчас именно это уединение угнетающе действовало на нервы.

Столько дней, потерянных в ожидании, пока прибудут обещанные Романи стихи, вынужденное безделье, тогда как его ждет работа, и растущее опасение, что опять придется сочинять музыку в спешке, хотя он заранее все спланировал, и можно было бы спокойно, не торопясь, закончить оперу в срок, даже еще раз вернуться к написанному, чтобы поправить, улучшить. Но все обернулось для Беллини мучением, которое с каждым днем ожидания возрастало.

В Милан Беллини возвратился в начале ноября. Он был буквально «вне себя», проклинал Романи и вынужденный отдых в Казальбуттано. Поэт еще не наметил «план сюжета», не начал сочинять стихи, а уже, «как видишь, 17 ноября, и я не записал ни одной ноты», — жалуется он Ланари.

Под «планом сюжета» Беллини имеет в виду последовательность сцен и эпизодов в оригинальном либретто, которые будут потом положены на музыку, и возникнут каватины, кабалетты, дуэты, терцеты и другие музыкальные номера. Опираясь на этот план, поэт и перерабатывал драму, положенную в основу либретто. Работа требовала большого мастерства и, самое главное, опыта. И того, и другого у Романи было вполне достаточно.

Итак, можно не сомневаться, что до 17 ноября поэт еще ничего не подготовил для «Эрнани», потому что был занят другими работами, в частности, писал либретто «Анны Болейн» для Доницетти — этой оперой должен был открыться оперный сезон в Каркано. Беллини, следовательно, пришлось ждать своей очереди.

Вернувшись в Милан, он поселился в комнате, которую предоставила ему в своем палаццо в квартале Борго Монфорте синьора Джузеппина Аппиани. Синьора Аппиани, сноха знаменитого художника и родственница матери Джудитты Турина, была также большим другом и покровителем артистов. Не исключено, что по просьбе родственников она охотно временно приютила Беллини в своем доме, как позднее предложит гостеприимство Доницетти и молодому Верди. Для Беллини, между прочим, эта перемена жилья оказалась весьма кстати, потому что, как мы видели, квартира на виа Сан-Витторе была неудобной и вредной для здоровья.

В палаццо Аппиани Беллини и начал писать «Эрнани», правда, мы не знаем, когда именно, но, по всей вероятности, во второй половине ноября, и работал около месяца. Из документов, какие нам известны, и по нотным листам, которые сохранились, можно предположить, что композитор продвинулся довольно далеко. От «Эрнани» остались: законченный дуэт, наброски терцета, ария тенора, дуэт тенора и сопрано, наброски хора и оркестровая интродукция какой-то сцены, вероятно, начало акта.

Сравнивая сохранившиеся стихи либретто с драмой Гюго, можно утверждать, что поэт и музыкант дошли до второго акта. В опере эти сцены, несомненно, должны были образовать две картины первого действия. А к музыке, которую он написал для «Эрнани» и которая дошла до нас, следует добавить и другую — какую именно и сколько, неизвестно — ту, что он использовал в двух своих последующих операх. Одним словом, Беллини начал работать с усердием и горячим желанием, стремясь, чтобы «Эрнани» не уступил «Анне Болейн».

Но внезапно — несомненно, что во второй половине декабря — пришлось прекратить сочинение «Эрнани» и срочно приняться вместе с поэтом за поиски нового сюжета.