Брачные ошибки

ПРОЛОГ

В детстве мама ласково называла меня «Паровозиком»: лет до восьми я была заводилой в любой компании. А в мои одиннадцать мама родила Любушку. Это был 1980 год. Мое детство быстро и как-то незаметно кончилось, и вовсе не потому, что мама так уж часто заставляла меня возиться с малявкой. Нет, я сама чувствовала ответственность за этот пищащий комок и проводила возле неё всё свободное время.

Отец, как и многие мужики в начале девяностых, очень быстро спился и исчез из нашей жизни полностью. Мама впахивала на двух работах, но всё равно дома частенько не было ничего, кроме картошки с собственного огорода и изрядно надоевших бочковых огурцов.

Эта собачья жизнь не могла не сказаться на мамином здоровье. Мне было двадцать два, когда мама сгорела от онкологии. Мы всё еще на что-то надеялись. Я потратила на поддержание надежды все копейки, отложенные на собственное жилье. Но через два месяца на остатки денег я хоронила маму. Последний наш разговор состоялся за день до того, как она впала в кому:

- Паровозик, Любашу только не бросай. Обещай мне…

Любашке было одиннадцать лет, и малявка была в совершенной истерике оттого, какой груз рухнул на ее плечи. Ее пятый класс я и спустя много лет вспоминала с содроганием. Опеку мне дали без особых проблем: все же я уже работала крановщиком на местном заводе, и нам даже назначили пенсию по утрате кормильца.

Голодать не приходилось, но у сестры как будто крышу сорвало: она прогуливала уроки, дралась, связалась с какими-то отбитыми девчонками, года на четыре старше её. И все свободное от работы время я тратила на Любу. Бегала в школу разбираться с учителями, а когда могла, отводила сестру туда за руку. Таскалась по родителям тех самых девиц, угрожая им и их дочерям всевозможными карами, если они не оставят малявку в покое. И без конца разговаривала с ней, убеждая, что нужно жить дальше.

Годам к тринадцати всё тихонечко вернулось в свои берега, и я даже выдохнула на пару лет, ухитрившись набрать смен и откладывать деньги сестре на образование. Но в шестнадцать у сестрицы начался тот самый переходный возраст, и в семнадцать она объявила, что встретила любовь всей жизни:

- …и ты ничего не сможешь сделать, потому что у меня уже пять месяцев! Я все равно рожу, и мы поженимся!

Пожениться особенно не получилось: великовозрастный кавалер быстренько собрал манатки и уехал в одну из дружественных республик, где у него были родственники по линии отца. Сестра рыдала, клялась, что больше никогда, а я понимала, что выбора у меня нет.

В общем-то, я так и осталась для неё Паровозиком. Ей было восемнадцать лет и три дня, когда она родила Павлика. Пособие для матери-одиночки было настолько мизерным, что даже говорить не о чем. Я набрала смен, а в выходные, давая отоспаться малолетней мамаше, таскала племянника на длинные прогулки. Всё время нас спасала дача-кляча, оставшаяся от благополучных, ещё доперестроечных времён. Домишко из палок и фанеры был уже очень ветхим, но шесть соток в пригороде давали нам возможность не просто питаться, а даже потихоньку растить племянника.

Когда Паша пошел в садик, я запихнула Любашу в вечернюю школу, а через год – на курсы бухгалтеров. Ей было уже двадцать два, когда она наконец-то вышла на работу. Жить стало существенно легче, но в родительской двушке нам всем было тесновато. Тогда я начала мечтать о собственной квартире.

Мечта чуть не рухнула в двадцать три Любашиных года, потому что сестра снова оказалась беременна. Правда, в этот раз всё было немножко лучше: имелся в наличии жених, готовый отвести её в ЗАГС. На мой взгляд, он ничего особенного из себя не представлял: работал на том же заводе, что и я, в должности грузчика, был несколько ленив и не обременён жильем или машиной. Витёк отличался смазливой внешностью и спокойным характером, так что особо возражать я не стала: пусть их женятся.

Сестрица клянчила свадьбу, но это был единственный раз в жизни, когда я показала ей смачный кукиш и взяла однушку в ипотеку на себя. Молодая семья тихо расписалась в ЗАГСе и отправилась в самостоятельное плавание. Денег им, как водится, не хватало. На даче мой зять работать брезговал, заявляя, что он де не крестьянин. Поесть при этом любил и на пивко по выходным денег не жалел.

Так что я не только одевала-обувала Пашу, но и таскала молодой семье бесчисленные сумки: с картошкой, огурцами и квашеной капустой. И малиновым вареньем: малина на даче самозародилась, но оказалась на редкость удачным и зимостойким сортом, так что выводить её я не стала. Люба решила продавать дачу, но я упёрлась и выкупила ее половину. На эти деньги семья приобрела крепенький Рено Логан. Виктор отучился на каких-то курсах повышения от завода, и его, как самого непьющего и образованного, назначили бригадиром грузчиков.

Жили всё же тяжеловато, так как брать дополнительные смены зять не любил, а маленький Андрюшка, уже в три месяца бросивший материнскую грудь, требовал хорошего питания. Глядя на ревущую Любу, дополнительные смены брала я…

За эти годы у меня, конечно, бывали мужчины, но, увидев мою семью, они тихо «сливались». Я даже думала родить сама и бросила предохраняться. Но мне так и не повезло забеременеть. Впрочем, племяши были мне настолько родными, что я не сильно и печалилась.

К сорока пяти ипотеку я выплатила. Но совсем уже взрослого Пашу нужно было учить: в институт он поступил хоть и на бюджет, зато в областном городе. Я оплачивала треть однокомнатной квартиры, где он жил с двумя одногруппниками, и подкидывала ему на питание, понимая, что от его родителей толку не будет. Бросить мальчишку барахтаться одного я не могла. У сестры дома бывала редко: видеть лежащего на диване Виктора было тошно, а скандалить с ним я не умела. Даже когда он по пьяной лавочке в хлам разбил Логан, только перекрестилась, что жертв нет, и единственный раз назвала его скотиной.

В семье у сестры все было относительно тихо и мирно до моих пятидесяти. Паша заканчивал институт и возвращаться домой не собирался. Андрей готовился к поступлению. А впереди у него был одиннадцатый класс и ЕГЭ. И тут грянул скандал: зятю надоело лежать на диване и пить пиво по выходным, и он за спиной у Любы сошёлся с какой-то разбитной разведёнкой. Сестра привычно билась в истерике, вызывая в этот раз у меня не жалость, а какое-то раздражение:

- Люб, ну что ты рыдаешь? Знаешь, как говорят? Баба с возу – кобыле легче… У тебя зарплата больше, чем у него. Жилье у тебя есть. Андрюшку я тебе выучить помогу. Радоваться надо, что этот трутень с нашей шеи слез!

Вот тут я и получила сполна за все годы:

- Ты… – сестра резко убрала руки от зарёванного опухшего лица и с какой-то дикой ненавистью выговорила: – Ты на себя-то посмотри! Ни мужика за всю жизнь, ни котёнка, ни ребёнка. А туда же, поучать лезешь! Пригрелась возле моей семьи и таскаешься сюда как к себе домой... Не зря Витек говорил, что ты свою половину наследственной квартиры проверяешь! Иди, судись теперь со мной! Чего ещё от тебя ожидать?! Если б не ты, он бы, может быть, и не ушёл! Своего заведи и обзывай, как хочешь! А ты из зависти всё косилась на него! Всё тебе не так было! Всё не по нраву! Какой мужик такую надсмотрщицу выдержит?! Гадина… ненавижу тебя!

Наверное, я не первая и не последняя, кто получил от жизни оплеуху. Но в момент этой истерики во мне что-то сломалось. Прямо из маминой квартиры я отправилась домой, собрала все документы и поехала к нотариусу. Долю в родительской квартире, свою однушку и давным-давно выкупленный у сестры дачный участок я завещала мальчишкам, чётко оговорив, что все должно быть продано сразу после моей смерти, а деньги разделены пополам.

А потом сидела дома, выпив для успокоения чуть не флакон пустырника и даже не имея возможности нареветься вдоволь: всё во мне замёрзло до такой степени, что вряд ли эта ледышка когда-то растает.

Я по-прежнему ходила на работу, откладывала деньги на обучение Андрея, но категорически отказывалась видеться с сестрой. Ей, похоже, как всегда, не хватало денег, и она отправляла ко мне то одну, то другую соседку, то свою приятельницу с работы, то даже передавала письмо через Андрея.

Племянник, к этому времени переросший меня уже на голову, забегал достаточно часто. В отличие от своего диванного папы, парень он был рукастый: мог и розетку заменить, и старенький мой комп почистить от вирусов. По моей просьбе он больше не заводил речь о собственной матери, поэтому ладили мы с ним достаточно хорошо.

Про то, что я откладываю ему деньги на обучении, он тоже знал и был благодарен. Мы часто чаёвничали вместе, иногда он приезжал помочь мне на даче. А окончив одиннадцатый класс и сдав вступительные в институт, вернулся домой вместе с Пашкой. И за пару недель парни изрядно подремонтировали мне дачный домишко. Павел даже остановиться предпочел у меня на кухонном диванчике. Хотя к матери домой пару раз заглянул, но жить с ней не захотел:

- Знаешь, тетушка, я маму, конечно, люблю… Но она как дурой была, так ею и осталась, – жёстко заявил он. – Цену папаше моему ты и сама прекрасно знаешь, а она всё выслеживает его в соцсетях. Даже к бабе его ходила скандалить… Тьфу! Было бы о чём жалеть! Вроде он и руку на меня никогда не поднимал, но как вспомню этот вечный студень на диване… – племяш скорчил брезгливую гримасу, а потом сообщил: – Знаешь что? Мы тут с мелким тебе сюрприз приготовили. У тебя отпуск когда?

- Отпуск? – от такого простого вопроса я даже немного растерялась. Крановщиков у нас на заводе вечно не хватало, поэтому начальство только радовалось, когда вместо отпуска я брала компенсацию. – Не знаю я когда.

- Смотри… – Паша подвинул ко мне по столу длинный конверт, аккуратно огибая тарелку с пирогами: – Мелкий весь год с подростками репетиторством занимался. Ну и я подработать успел. В общем, мы вот тут скинулись… Съезди-ка ты в нормальный человеческий отпуск. Картошку твою драгоценную Андрюха и без тебя выкопает: как раз у него до отъезда еще неделя будет.

- А ты? – растерянно спросила я.

- А что я? У меня диплом уже на руках. Где практику проходил, туда меня и взяли. Пока на начальную позицию, но компания неплохая. Если клювом щёлкать не буду, через годик повыше поднимусь. Жильё я уже снял. Квартирка убитая, но когда Андрюха на учёбу приедет, мы её подшаманим. Зато ему к институту близко, а мне к работе.

Неожиданно для меня самой в горле что-то сжалось, и из глаз часто закапали слезы. Выдохнув ставший колючим воздух, я ответила:

- Спасибо вам, солнышки вы мои.

До отъезда Паши на работу было еще три дня, и мы провели их, обсуждая всевозможные варианты санаториев и домов отдыха. Сидели у моего старенького ноута, выбирая лучшее из возможного. Кажется, мальчишки были увлечены даже больше, чем я.

Думаю, этот отдых и дал мне силы протянуть следующие пять лет. Андрей уже сдал все госэкзамены и даже договорился в Пашкиной конторе, что его возьмут на работу.

Пашка, а точнее теперь уже Павел Викторович, молодой и обаятельный начальник отдела, женился в прошлом году. На свадьбе я первый раз за долгое время столкнулась с сестрой и поразилась тому, как скверно она выглядит. Собственного папашу Павел Викторович не пригласил.

Люба попробовала было заговорить со мной. Но самым странным было то, что прощения она просить не пыталась. Напротив, слегка перебрав, начала нести какую-то обвинительную ерунду, называя меня сухостоем и паровозихой.

Благо, что Андрей среагировал моментально: подхватив мать под руку, вывел из зала и отправил в гостиницу на такси. А я прожила еще два дня в квартире у племяша, поближе познакомилась с невесткой. Иришка оказалась очень славной и хозяйственной. Домой я отправилась, успокоившись и понимая, что дети уже выросли…

Последняя хорошая новость пришла от племяшей через год после свадьбы. Звонил старший и солидным голосом сообщил:

- Ну, тётушка, готовься! Мы с Иришкой ребенка ждем. Скоро ты станешь бабушкой.

Я плакала и смеялась от радости одновременно. Ощущая… Я сама не могу сказать, что именно я ощущала.

Стаж у меня был давно выработан, поэтому на работе я написала заявление о выходе на пенсию. Продам свою квартиру и дачу, переберусь в областной центр. И там, если ребятам будет нужно, всегда смогу помочь им с малышом. Только эти планы так и остались планами.

На работе мне устроили небольшой банкет по поводу выхода на пенсию. И прямо с него увезли на «скорой»: сердечко прихватило…