Брачные ошибки

Глава 2

Сведения о мире я собирала очень медленно и осторожно, поэтому моя “добыча” за эти несколько дней была достаточно скромной. Я сходила на кухню, попросила у Брунхильды горячего взвара и попутно узнала, что перед Светлым Воскресенье она поедет Роттенбург за покупками.

- Здесь у нас, в Тауберге, молоко и сливки добрые, конечно. Но колбасами местным со столичными не сравняться! А после воскресенья господин баронет обещался приехать. А он и поесть любит, и попить – сами, маленькая госпожа, знаете.

Я покорно кивала головой, подтверждая, что да, знаю. Но прекрасно понимала, что любой серьезный разговор выдаст во мне чужачку. Приезда дяди-баронета я откровенно боялась: в отличие от остальных, он знал настоящую Эльзу фон Зальц.

Какие-то крохи сведений я вытянула из молчаливой горничной. Но больше всего, конечно, мне «помогала» сиделка, бесконечно вяжущая длинный чулок и рассказывающая о своей семье и собственных детях. Это давало хоть какое-то представление о местном быте и нравах. И больше всего мне не нравилось то, что свой заработок Берта отдавала мужу: сапожнику, который по “слабости здоровья” не работал уже несколько лет и пил на деньги жены.

- Что греха таить, конечно, утаиваю! Когда дочке помогу, когда сыну денежку суну. У них-то ребятни у каждого – полное лукошко. Эх, была бы я вдова в своем праве!.. – мечтательно вздыхала она – Или бы он мне лизенс подписал, – сиделка расстроено махнула рукой и замолчала.

- Лизенс? Что это такое?

- Вам, маленькая госпожа, такое не понадобится никогда, – грустно ответила Берта.

- И всё же, что такое лизенс?

- Это когда муж жену своим ремеслом прокормить не может и на заработки собирается куда-то. Путёвый-то мужчина возьмёт жену под руку да сведёт в приёмную к бургомистру. А там специальный такой человек есть, который этот самый лизенс печатью прихлопнет! Вот так вот порядочные-то делают! – казалось, сиделка говорит это не мне, а кому-то другому. Пожалуй, она сейчас мысленно спорила с собственным мужем.

Понятнее мне не стало, и я снова уточнила:

- А тебе зачем эта бумага?

- А как же! Ежли бы мне этакий документ дали, я бы сама в своём праве была! Не ходила бы сиделкой по чужим домам, лишь бы пьянчугу не видеть лишний раз, а открыла бы хоть торговлишку какую. И денежки бы с торговли сама бы распределяла, на что надобно. А так… – она возмущённо махнула рукой и даже бросила вязание, недовольно договорив: – Как господин баронет за мной Корину прислал, так мой-то, понятно дело, впереди нее побежал! Договорился за меня на две недели и аванс ведь до копеечки забрал. И пока я тут с вами ночей не сплю, маленькая госпожа, он к моему возвращению всё до последнего пфенни пропьет! Хоть и не велит пастор ближнему зла желать… – она снова сердито махнула полной кистью и договорила: – А ничего другого в душе и не осталось. Только то моё и будет, что господа на чай пожалуют. А еще ведь и не все на чайные-то деньги щедрые! У других бывает и больной тяжёлый, и ночей-то с ним не поспишь, и кормят худо, а вместо чайных ещё и выговаривают, что болящий, дескать, недоволен уходом.

Берта раздосадованно посопела и, как бы извиняясь за свое недовольство, закончила:

- Я на больных-то обиды не имею, маленькая госпожа. Когда человеку худо, многие норовят на других свою боль и обиду слить. А что с болящего возьмёшь? На таких точно что обижаться грех. А вот которые здоровые, да здоровье-то своё по трактирам и пивным расходуют, горше-то обиды и не придумаешь!

Провязав еще несколько рядов, Берта вздохнула, воткнула спицы в клубок и строго заявила:

- Давайте-ка в дом, маленькая госпожа. Вон и солнце уже к закату. Скоро роса выпадет, а холодом вам дышать никак нельзя.

По дому я уже передвигалась самостоятельно и довольно сносно. Особых проблем сиделке не доставляла. И днём она стала уходить на кухню к Брунхильде, чтобы почаёвничать с поварихой от души. Я же, поняв, что из дома меня пока выпускать не будут, решила осмотреть окрестности хотя бы через окна. Выскользнула из комнаты, поднялась по одной из лестниц на второй этаж и, пытаясь не запутаться в сторонах света, распахнула дверь в совсем пустую комнату.

Оконное стекло было настолько пыльным, что рассмотреть сквозь него хоть что-то было почти невозможно. Я с трудом, чуть не ободрав пальцы, отковыряла две проржавевших защелки вверху и внизу рамы и попыталась распахнуть окошко. Однако, сколько я ни толкала деревянный переплет, ничего не получалось.

Досада была велика, но тут я углядела на нижней части рамы две странные ручки. Похожая деревянная рукоятка была у старой, ещё советской картофельной толкушки, что хранилась у меня на даче. Эти две ручки явно не предполагали, что окно открывается наружу или внутрь.

Стряхнув с ладоней чешуйки налипшей от рамы старой краски, я взялась за них и резко дёрнула окно вверх. Краска посыпалась небольшим потоком, зато окно я открыть смогла. Придерживая его одной рукой над головой, я немного высунулась на улицу.

С этой стороны дом смотрел на небольшой сад, где клубилась белой пеной цветков пара яблонь и три нежно-розовые вишни. Видна было куча сгнивших деревяшек, когда-то выкрашенных в белый цвет. Похоже это останки беседки. На трёх огороженных темно-красным кирпичом круглых клумбах радостно зеленела сорная трава. Забор, охватывающий небольшой садик, наполовину прогнил, а на вторую половину светил оторванным досками.

***

А вот за нашим забором шел чужой: из старого, чуть замшелого кирпича. За ним открывался примерно такой же сад, как и мой, только аккуратно ухоженный. Над черной вскопанной землей гнулась какая-то женщина в белом чепце, высаживая на клумбы из низенького ящичка маленькие зеленые кустики.

Деревьев у соседей было побольше, и выглядели они гораздо более ухоженными: стволы побелены, а сухих или подмороженных веток не видно вовсе. Да и сам дом выглядел гораздо приличнее: два этажа из сероватого камня, коричнево-красная черепица, ярко поблескивающие на солнце отмытые стекла, а свежевыкрашенные рамы сияют снежной белизной.

Пройдя несколько метров по тёмному коридорчику и свернув к следующей двери, я уже знала, что делать. В этой комнате было два окна, и я торопливо распечатала правое. Здесь на подоконнике лежали две совершенно одинаковые крепенькие дощечки с металлическими рогулькам сверху. Я быстро сообразила, для чего это приспособление: уперев широкий конец дощечки в подоконник, рогулькой я подпёрла раму. Теперь она не упадёт сама собой, и я могу глазеть на улицу сколько мне угодно.

У этих соседей дом был тоже побольше и побогаче, чем в котором сейчас жила я. Во дворе даже устроены качели. И сейчас, в эти минуты, молодая женщина там развлекала пухленькую хорошенькую малышку. На девочке было светло-голубое ситцевое платьишко, а в светлых волосах небольшой бант из голубой атласной ленты. Рядом с качелями на траве валялся и потягивался крупный рыжий кот.

Примерно такую же картину я рассмотрела через окно в другом торце дома. Все вокруг было так пасторально и мило, что страхи мои немножко утихли. Может быть, тут так и живут: без проблем, ссор и скандалов? Этакая полудеревенская вольница с добрыми соседями?

С первого этажа раздался голос Берты:

– Маленькая госпожа, обедать пора! Вы где есть-то?!

Я торопливо спустилась вниз, не желая привлекать внимание к своим розыскам. Тем более я и не смогла бы объяснить, что именно искала.

– Кушать садитесь, госпожа баронетта, – недовольно пробурчала сиделка. – Ишь какая! Только я на минутку отошла, сейчас давай лезть, куда не нужно…

– Берта, не ворчи, мне просто скучно сидеть без дела.

– Без дела – грех, – подтвердила сиделка, ставя передо мной миску с густой похлёбкой и небольшие пресные хлебцы, которые мне уже поднадоели. – Без дела – и Господь осудит! А вы бы, маленькая госпожа, добро свое перебрали. Всегда найдётся, что заштопать. Вот и дело вам будет! Или бы вот хоть молитвенник открыли! Тоже пользительное дело. А ходить, где не звали, не надобно! А сейчас кушайте.

– А где мой молитвенник, Берта?

– Так думаю, что в ваших сундуках и лежит. Быть того не может, чтобы прислуга не положила к белью и одежде самое-то главное! Вон в углу комнаты дверь. После еды посмотрите. Оба ваши сундука там и стоят.

Сундуки я нашла и тщательно пересмотрела всё, что там есть. Действительно, нашла старенький молитвенник, рукописный и переплетённый потертой бархатной тканью, уже выцветшей и слегка облысевшей. Села с книгой у окна, рассматривая желтые плотные страницы.

Читать смогла, хоть и не слишком быстро: очень уж непривычно выглядели буквы. Но если не задумываться особо, не всматриваться в строчки, разглядывая каждую завитушку, то вполне получалось. А вот цифры, разделяющие молитвы, почти обычные арабские, отличаются лишь мелкими деталями. Только не это главное…

Главное то, что оба сундука битком набиты вещами Эльзы. Там было свалено всё сразу. И шкатулка с простенькими украшениями, и теплые платья, и даже свернутая в рулон тяжелая зимняя накидка. Зачем бы ее уложили вместе с остальной одеждой? Напрашивается вывод, что возвращение Эльзы домой, в поместье, никто больше не планировал? Получается, с её собственных земель девочку увезли навсегда?! Все это мне сильно не нравилось…

Посидев еще немного, я дождалась, пока Берта вернётся за посудой и принесёт горячий травяной взвар с медом.

– Пейте, госпожа, пока тёплое.

– Спасибо, Берта. Ты ступай, поешь, а я еще помолюсь – кротко ответила я, держа палец между страниц книги как закладку.

– Ну вот и добро! Я за чашечкой после приду, маленькая госпожа. Только пейте сразу! Остывшее уже негодно питье-то будет.

– Обязательно сразу, Берта, – успокоила я сиделку.

Подождала, пока вдалеке хлопнет кухонная дверь, и снова скользнула на второй этаж. Там какая-никакая жизнь. Хоть посмотрю на людей, раз уж на улицу не пускают. Все равно Берта и Брунхильда обедают долго, да потом еще чаи распивают и болтают.

Погода немного испортилась: ветер стал сильнее, на небе рябью бежали облака, все время пряча солнце. Потянула вверх раму и застыла, уловив движение там, вдали: между домами, поднимая пыль на немощёной дороге, мелькнула черная коляска, запряжённая парой упитанных рыжих коняшек.

А может, это и не коляска, а бричка: я в них совершенно не разбираюсь. В коляске сидел пожилой грузный мужчина в странном головном уборе: что-то среднее между кепкой и фуражкой. Почему-то в моей памяти само собой всплыло слово картуз…