Государственный Алхимик

Глава 2

Крышка капсулы неожиданно захлопнулась.

Захлопнулась прямо перед моим носом!

А ведь до неё оставалась всего пара метров. Два шага до цели, к которой я шёл столько лет!

— Открой капсулу, пока живой, — процедил я, сверля глазами слугу, который закрыл крышку.

— Сынок! — ещё громче позвал отец. — Ты сошёл с ума⁈ За кого ты меня принимаешь? Я всего лишь решил напугать тебя. Понадеялся, что мой нерадивый сын возьмётся за ум. Но ты не испугался, паршивец! Ну и что мне с тобой делать?

Из толпы родственников послышался выдох облегчения.

Я обернулся и посмотрел на отца.

— Вы же сами сказали, что степень наказания равна степени вины, а суровость процедуры оправдана всеобщим благом для общества. Так в чём дело?

Борис снова уселся в кресло.

— Нет, Илья. У меня для тебя совершенно другое наказание. Чуть менее суровое, но тоже на благо общества.

— Другое наказание? — Я едва подавил в себе гнев. — Почему другое?

Отец вскинул брови.

— У меня ощущение, что ты на меня злишься. А если бы я приказал тебя четвертовать прямо здесь, а потом передумал, то ты бы тоже злился?

Не ожидая ответа, он отдал бланк с решением Комиссии секретарю, после чего махнул рукой и велел слугам:

— Уберите капсулу! Живо! Верните её владельцу! Надеюсь, эта вещь нам никогда больше не пригодится!

Я не стал смотреть на то, как уносят машину для Избавления, а моя цель снова от меня отдаляется.

Отец поправил воротник мантии и опять заговорил, обратившись уже к ошеломлённым и побледневшим родственникам. А ужаснуться было чему. Так поиздеваться над собственным ребёнком — на такое был способен только поистине жестокий отец.

Хотя издевательства ещё не закончились.

Похоже, они только начинались, потому что отец снова поднял руку и объявил:

— Итак, господа! Моя воля насчёт младшего сына более милостива и благодушна! Я ссылаю его в Дальний Дом! Это в Гнилом Рубеже, если вы все об этом забыли!

После этого родственники будто онемели.

Оскар тут же покосился на меня, изучая мою реакцию. А реакция у нормального человека могла быть только одна: «Да вы с ума сошли! Уж лучше процедура Избавления!».

Папочка решил спровадить меня не просто подальше от княжеского дома перед важной свадьбой.

Нет, он решил меня убить. Официально сослать туда, где не выживают такие, как я. Недели через две-три ртутный алхимик встретит там лишь счастливую и прекрасную смерть.

Гнилой Рубеж.

Ещё бы.

Эти проклятые земли считались территориями со своими особыми законами, больше похожими на беззаконие. Гнилой Рубеж находился на юго-восточных границах, рядом с одной из Зон Морока с колдунами и землями магического народа Шаньлин. Там же стояли Хинские Рудники — заброшенные шахты, зараженные ядом.

Плюсом ещё и Хребет Шэн, где скрываются летающие кочевники.

Так что у меня, как у ртутного алхимика с первым рангом Пробуждённого Неофита, не было ни единого шанса создать даже годный магический щит, чтобы укрыться от ядовитых паров или атак таких сильных магов-разбойников, как летающие кочевники.

Это был приговор.

Но никто, конечно, не стал перечить главе Дома.

Лишь две моих двоюродных сестры-близняшки — Дарья и Нонна — покачали головами с пышными гривами рыжих кудрей и так печально на меня посмотрели, будто попрощались со мной у гроба.

Ну а потом голос подал дядька Евграф, отцовский младший брат:

— Ты отправляешь мальчика в Дальний Дом, Борис? Но туда уже сто сорок лет никого не отправляли. Как умер великий Михаил Васильевич, так и стоит усадьба. Староста только присматривает. Давно продали бы, да не можем. Мальчик там не выживет. Особенно с пятой кастой алхимика.

Он бросил на меня странный взгляд. Без симпатии, но и без ненависти.

Хотя за всё время знакомства с ним я не припомню, чтобы дядька Евграф хоть немного проявлял обо мне заботу.

Значит, тут было что-то другое.

«Дальний Дом» — так называлась одна из десяти усадеб Великого Михаила, легендарного предка, который и возвеличил род золотых алхимиков северо-западных земель — семьи Ломоносовых.

Он стал первым и пока единственным в истории страны Государственным Алхимиком. Никто больше не удостаивался этого статуса.

Ещё в прошлом веке, перед самой смертью, Михаил вдруг принялся скупать земли, чаще всего заброшенные, негодные для посевов, опасные, ядовитые или мёртвые, и ставил там усадьбы, привозил помощников и слуг, создавал небольшие поселения, мелкие фабрики и даже школы.

Сам он там бывал редко, в некоторых местах только по одному разу, но завещал ни в коем случае ничего не продавать.

Ни пяди земли.

Зачем ему всё это было нужно — никто из семьи не знал.

Так и умер Михаил, в почтенном возрасте, никому не рассказав своего секрета. Многие считали, что это была просто блажь старого алхимика, познавшего Просветление и выжившего из ума.

Эти земли так и прозвали в народе — Ломоносовские Пустыри. Фабрики и школы давно закрылись, только старые усадьбы остались стоять, заколоченные и заброшенные, а рядом с ними — захудалые деревни.

И вот через сто сорок лет после смерти Великого Михаила глава семьи вдруг решил сослать меня именно в такой Пустырь, да еще и в самый опасный, самый дальний, за тысячи километров от Архангельска.

Отец сурово глянул на Евграфа.

— Если мальчик не выживет, то такова воля Башни Мер и Весов.

Больше он ничего не стал пояснять. Затем перевёл взгляд на меня и добавил:

— Ссылка продлится год. Пока что.

Он вдруг мне улыбнулся. Не так тепло, как Оскару, но тоже многообещающе. А потом добавил:

— Великий Михаил завещал ссылать негожих наследников в Пустыри. То есть тех, кто с позором заимеет силу ртути. За столько лет наследников со ртутью у нас не было. До тебя. Мы смирились и с любовью взрастили позор у себя в доме. Но теперь тебе восемнадцать, а значит, ты готов исполнить хотение великого нашего предка.

Ну надо же.

Как он красиво всё завернул!

Сдохни, парень, потому что это — «хотение великого нашего предка». Мы тут вообще не при чём. Зачем мучиться с процедурой Избавления, если можно просто отослать человека на смерть и при этом выглядеть милостивым?

Ну спасибо тебе ещё раз, треклятая алхимия!

— А могу я отказаться и выбрать процедуру Избавления? — прямо спросил я у отца.

— Илья! Что ты такое говоришь? — заволновался дядька Евграф. — Лучше ссылка, чем Избавление…

— Нет! Ты не можешь отказаться! — отрезал отец, оборвав причитания своего младшего брата. — А если будешь артачиться, то я отправлю тебя обратно в академию и приставлю к тебе надзор. Света белого не увидишь! Будешь учиться на отлично под страхом казни, понял? Надоело с вами сюсюкаться! Хватит!

Я нахмурился.

Отличный выбор: или учиться алхимии в тепле и безопасности, зато до посинения, а значит, ещё больше заблокировать свою магию, или поехать на смерть, зато стать свободным хотя бы на год.

Что бы выбрал нормальный человек?

Наверняка, меньшее из двух зол.

Я продолжал молча смотреть в суровое отцовское лицо, а сам уже готовил для себя новую задачу по достижению цели. Что ж, если отец решил отослать меня подальше от семьи и закона, то я сделаю так, чтобы эта ссылка стала для меня ещё одним шансом вернуть собственную магию.

Хм. Вполне возможно, что по уровню свободы от надзора Гнилой Рубеж окажется лучше монастыря.

А может, и нет.

Но чем больше я об этом думал, тем легче мне дышалось.

Наконец я кивнул Борису и ответил спокойно, без претензий и отчаяния:

— Хорошо, отец. Если такова воля Башни Мер и Весов, то я согласен. И когда собираться?..

Меня выпроводили уже назавтра.

Выделили охрану из пяти магов-светочей, дали родового помощника-секретаря, снарядили четыре отдельных люксовых вагона в поезде «Архангельск — Пермь — Белогорск» и выставили из дома золотых алхимиков Ломоносовых.

Оскара я в то утро даже не видел.

Как и отца.

Попрощаться со мной пришёл только дядька Евграф с дочерьми-близняшками.

— Не наделай глупостей, Илья, — напутствовал меня дядька. — И гляди вокруг хорошенько, будь осторожен. Сам знаешь, куда едешь. Там Зона Морока рядом, а с колдунами не шутят.

— С Илюшей всё будет хорошо, папенька? — печальным голосом уточнила у него одна из близняшек, Дарья, избалованная и вечно летающая в облаках.

— От скуки он в этой глухомани точно не умрёт, — усмехнулся дядька.

— Умрёт от чего-то другого, — хмыкнула вторая его дочь, Нонна.

Девушка едкая и умная, да ещё с невероятной памятью на рецепты из алхимических учебников.

Но это было не всё. Порой мне казалось, что она с рождения страдает от тяжёлой депрессии.

Нонна Ломоносова откровенно презирала окружающих за их любовь к жизни, зато была единственной в семье, кто относился ко мне нормально.

Мы даже посещали с ней один рысарный клуб, где порой вместе прогуливались на рысарях по ипподрому или участвовали в скачках.

Нонна поправила шляпку и обратилась уже ко мне:

— Мы будем писать тебе письма, Илья, если будут хорошие новости. Поэтому вряд ли ты дождёшься от нас хоть строчки.

— Не люблю письма, — ответил я, улыбнувшись. — Лучше пригляди за моим рысарём, пока я не вернусь.

— Ты про Чёрного Буяна? — Нонна почти улыбнулась, но всё же не совсем: это было не в её стиле. — Надеюсь, после общения со мной твой рысарь не покончит с собой? — добавила она.

— Ну я же ещё жив.

— Судя по последним событиям, это ненадолго.

Пока Нонна не вогнала всех в уныние, её сестра поспешила чмокнуть меня на прощание, а отец пожал мне руку и хлопнул по плечу.

— Пусть хранит тебя Башня Мер и Весов. Прощай, Илья. И не пропадай.

«Не дождётесь», — хотелось бы ответить мне, но я лишь кивнул.

И тут на вокзале, среди толпы, я увидел свою няньку Ангелину.

Вся седая, как лунь, маленькая, но бойкая старушка расталкивала прохожих и катила за собой на тележке не меньше пяти сундуков одинакового оранжевого цвета.

— Илья! Илюшечка! — махнула она ладонью, отыскав меня глазами у поезда. — Не могу же я тебя оставить! Не серчай, крошечка! Я либо с тобой, либо сразу в гроб! Больше никуда! Не прогоняй только!

Я даже опешил.

Неужели Ангелина со мной в Гнилой Рубеж собралась? Ей же сейчас не меньше ста пятидесяти лет! Маги-травники на низких рангах, конечно, долго живут, но и у них есть пределы. Какие ей путешествия? После моего отъезда семья отправила бы её на покой — она заслужила достойный отдых и прожила бы ещё лет сто.

Но нет.

Моя бойкая нянька выбрала Гнилой Рубеж.

Я порой и сам не понимал, за что она меня любит, но няня всегда повторяла: «У старых алхимиков существует поверье: если жидкой ртути придать твёрдость, то получится золото».

Она умела подбирать нужные слова. А ещё — начинки для пирогов.

Увидев Ангелину, Нонна мрачно вздохнула.

— Возможно, ты избавишься от мучений и умрёшь ещё в поезде, отравившись стряпнёй своей няни, чего я совсем не исключаю.

Её сестра осуждающе поцокала:

— Нонни, ну зачем ты так?

Я же криво улыбнулся.

— Это вместо пожелания доброго пути?

— Зачем желать друг другу чего-либо, если всё бессмысленно? — пожала острыми плечами Нонна. — Разве ты не знал, что человечество — это ошибка эволюции? Мы, по сути, обезьяны, а наше сознание — это случайность и трагедия. Представляешь, как был бы прекрасен мир, если бы мы оставались обезьянами? Эволюция просто дала сбой, и нам приходится с этим жить.

Она выдержала паузу, покрутив золотое кольцо на указательном пальце, и уточнила:

— Тебе ещё нужны мои пожелания? Или ты согласен, что всё не имеет смысла?

Я внимательно посмотрел ей в глаза.

— Во Вселенной нет бессмысленных событий. Так говорил мне один старик. Он давно погиб, и тогда мне казалось, что в этом действительно не было смысла, но ведь я до сих пор помню его слова. Возможно, в этом и был смысл.

Девушка нахмурилась.

Впервые ей не нашлось, что сказать. Ну а я снова заставил себя отмахнуться от воспоминаний о своём прошлом мире и о том старике, которого упомянул.

— Нонни, ты всё же очень мра-а-ачная! Фу-у! — закатила глаза её сестра, далёкая от рассуждений о смысле бытия. — У меня от твоей философии опять разыгрался аппетит, а я на новой диете.

— Как только я начинаю верить в человечество, то ты, сестрёнка, возвращаешь меня к реальности, — пробурчала себе под нос Нонна и поморщилась.

Она была в своём репертуаре.

Впрочем, как и моя бодрая нянька, которая обожала жизнь в любом её виде, со смыслом и без него. Не удивлюсь, если во всех её оранжевых сундуках лежали ингредиенты для стряпни.

— Ангелина Михайловна! — махнул я старушке и отправил слуг ей помочь, а сам быстро попрощался с Евграфом и его дочерьми.

Через двадцать минут я уже сидел в отдельном вагоне-ресторане, хлебал изысканный тарийский чай из не менее изысканной чашки Имперских Железных Дорог, поедал стерлядь в сметане и наблюдал, как проносятся мимо станции, деревья и дома.

Через полчаса Архангельск остался позади.

Я полистал газеты, принесённые проводницей, после чего уткнулся в изучение карты Гнилого Рубежа и всего Восточного Пограничного Округа.

Ну а ближе к вечеру, когда я всё же решил отдохнуть и вернуться к себе в купе, то меня ждал сюрприз. Прямо скажем, неприятный сюрприз, потому что сразу возникли вопросы к охране.

Посреди моего купе, у зашторенного окна, стоял парень. Судя по одежде, явно не бедный, но зато весь в крови.

Он с опаской глянул на меня сквозь треснутые стёкла очков и тихо закашлялся, согнувшись пополам и забрызгав кровью пол.

Затем еле перевёл дыхание и выдавил:

— Я тут ненадолго… можно?..