Государственный Алхимик

Глава 36

Увидев меня, рысарь рванул навстречу всё с тем же душераздирающим стоном.

Сам он был в порядке, но на него я уже не смотрел. Мои глаза отчаянно пытались отыскать хоть какие-то признаки жизни внутри погибшей Стрекозы.

— Марьяна!!! — крикнул я на бегу. — Нонна! Эл! Ван Бо!

В ответ не услышал ничего. Лишь треск догорающей машины.

И теперь к этой машине я относился, как к живой. По сути, она такой и была. Самый настоящий живой артефакт с частью души Лаврентия Лаврова. Но теперь мёртвый.

— Эл! — опять заорал я, подбежав к дымящейся машине. — Э-э-эл!!!

У меня не вышло подключить заклинание Громогласия. Вообще больше не получалось использовать магию Первозванного.

Внутри машины ещё тлели сиденья, раскалённый металл обшивки тихо гудел.

— Нонна!!! — продолжал звать я. — Марьяна! Бо!

В отчаянии я обратился к своему гомункулу.

Больше мне ничего не оставалось.

Гигантская летающая тварь тут же среагировала на мой приказ и спикировала с неба в сторону Стрекозы. Гомункул завис над покорёженной машиной и аккуратно зацепил её лапами, после чего начал медленно поднимать над землёй.

Я бросился прямо под машину, чтобы всё досконально осмотреть.

Сначала никого не обнаружил. Кабина пилота была пуста, как и салон. Но через несколько минут беспрерывного зова, я всё-таки заметил мёртвое тело. Оно лежало не под машиной, а под бревнами мельницы. Человека задавило насмерть.

Не знаю, как описать то чувство, когда я увидел это.

Во мне не просто всё оборвалось. Внутри будто окаменела и раздулась боль — настолько сильная, что я опустился на колени, не дойдя до тела несколько метров.

— Нонни… — Хриплый шёпот сам собой вырвался из глотки. — Нонни… нет…

Среди чёрных бревен лежало тело Нонны.

Она однозначно была мертва, потому что с такими травмами не живут. Всё тело кузины было переломано, а шея неестественно повёрнута в сторону.

Несколько секунд мне понадобилось, чтобы снова задышать без спазма, а потом… потом мои глаза заметили кое-что странное. Краска на волосах Нонны осыпалась, оголив часть рыжих кудрей.

Это был порошковый краситель из кухонной коллекции моей няни.

Точно!

Меня будто толкнули снизу, и я вскочил на ноги, а потом бросился к мёртвому телу. Сдвинув бревна, я вытащил его из-под завала и положил на траву у обугленных кустов.

Затем взял правую руку кузины.

Руку без кольца.

Да, это была кузина, но не Нонна.

— Я всё-таки не добил тебя, Дарья Евграфовна, — прошептал я и отпустил её ледяную руку. — Тебя добила Стрекоза. Что ж, теперь твоя родовая миссия действительно окончена.

Видимо, когда я лишал Дарью магии, использовав Нейтрализацию Алхимии, то всё-таки не дожал и не убил её. А когда она пришла в себя, уже без силы и защиты, то сбежала из усадьбы со всех ног. Решила спрятаться за мельницей и погибла, когда на неё рухнула Стрекоза.

Мне было плевать на Дарью — она заслужила свою участь.

Сейчас мне нужна была Нонна и все остальные, кто был с ней рядом.

Я снова кинулся к погибшей машине. Гомункул продолжал держать её над землей — так, чтобы я смог осмотреть салон снизу. Только осматривать там было нечего.

Стрекоза была пустой.

— Положи вон туда! — Я указал на поле около усадьбы.

Гомункул перенёс машину на указанное место, а я снова во всю глотку начал звать своих. В очередной раз попытался подключить Громогласие, но опять ничего не вышло.

Даже Вертикаль не смог вызвать.

Вообще ничего!

Рысарь носился рядом со мной, но теперь не стонал и не выл, а рычал до одури громко, задирая голову к небу. Он вторил моему зову и тоже звал тех, кого только что оплакивал.

И тут вдруг со стороны реки, из-за деревьев, выбежал человек. Это был один из артефакторов, которые спаслись из плена. Седой старик, истощённый, но более-менее бодрый.

Я побежал к нему, сразу вспомнив, что сам же и отправил к мельнице всех артефакторов, подальше от места боя.

Увидев меня и мёртвое тело Дарьи, старик поспешил в мою сторону.

— Простите! Бога ради, простите нас! — закричал он. — Мы не успели! Простите, если сможете!.. Простите!

Я обхватил его за тощие плечи.

— Что значит «не успели»? Говорите!

— Эта несчастная девушка… — Задыхаясь, он указал на Дарью. — Она прибежала к мельнице… сама не своя. Вела себя, как безумная. Она ничего не помнила, даже своё имя. Она пряталась за мельницей и никого к себе не подпускала… а потом машину подбили в небе и она рухнула прямо здесь… и мы не успели спасти девушку… простите нас, мы не успели…

Старик всё повторял «Мы не успели», хватал меня за руки и умолял простить. В его глазах стояли слёзы, весь он трясся мелкой дрожью.

— Где остальные⁈ — перебил я его. — Те, что были в машине? Где они? Они живы?

Часто моргая, старик закивал.

— Когда машину подбили, и она начала падать… её окружили летающие кочевники. Они вытащили тех, кто был в машине. Последней достали девушку-пилота, уже во время падения. Её спасал сам вождь кочевников, его сильно обожгло…

— Где они все? — снова перебил я его.

Дрожащей рукой он указал в сторону реки и сразу же повёл меня туда.

— Они там… та-а-ам, — пробормотал он на бегу, махнув на тропу, ведущую дальше. — Мы унесли всех туда, подальше от боя.

Ничего у него не спрашивая, я обогнал старика и первым прибежал на берег, ну а там увидел то, что случилось со всеми, кто был в Стрекозе.

Первой я нашёл Марьяну.

Она лежала на расстеленной куртке, её правая нога была мастерски перевязана вместе с шиной из ветки, а рваная рана на плече обработана и аккуратно заштопана ровным и уверенным магическим стежком. Было видно, что поработал хороший лекарь.

Вся грязная, в саже, крови, ожогах, гематомах и царапинах, девушка не могла даже двигаться.

Она была в сознании, но очень слаба, дышала ровно, с закрытыми глазами. Её шлем валялся рядом, длинная коса растрепалась, в волосах торчали листья и хвоя.

Увидев, что Марьяна жива, я испытал такое облегчение, что едва удержался от объятья. Сейчас любое движение принесло бы ей невыносимые муки.

— Техноведьма… — Я опустился на землю около девушки и слегка провёл пальцами по её волосам.

Почувствовав прикосновение, она открыла глаза.

— Привет, выскочка.

Марьяна хотела приподнять руку, чтобы дотронуться до меня, но сил у неё не хватило, и она смогла лишь пошевелить пальцами.

— Скажи мне… — опять прошептала девушка, — скажи мне одну вещь… очень важную вещь…

Я склонился ниже, совсем близко к её бледному лицу:

— Что сказать? Марьяна… что сказать?

— Скажи мне… пожалуйста, скажи… — Она перевела дыхание и добавила: — У тебя вообще есть совесть? Скажи мне.

Я замер.

— Что?..

— Совесть… есть такое понятие, — ещё тише прошептала Марьяна. — У тебя есть совесть, Ломоносов?.. Почему тебя не было так долго?.. Как же я скучала, ты не представляешь.

Я опять провёл пальцами по её прохладным влажным волосам.

— У меня есть всё, что угодно, но про совесть я впервые слышу.

Её губы тронула улыбка.

— Наконец-то признался… но я бы повторила с тобой «Дыхание бога Кромса»… лежу и думаю об этом, как дура.

— «Дыхание бога Кромса»? Ничего заманчивее от девушки не слышал. А пока полежи здесь, скоро вернусь.

Мне нужно было срочно увидеть остальных.

Правда, я даже не успел подняться на ноги, как позади меня раздался радостный детский выкрик, с забавным шаньлинским акцентом, но такой до боли родной:

— Белобрисий! Ти зивой!

Из кустов выскочил Ван Бо и с воплем дикого счастья кинулся меня обнимать.

— Как зе я рад! Как я рад! Как ра-а-а-д!

Я крепко обнял его в ответ и поднял над землёй.

— А я как рад, Бо.

— Я немнозко подлатал твоих друзей. Ты зе не против?

— Где остальные? Веди скорее!

Бо ухватил меня за руку и потащил на самый берег, в сторону переката и каменистого обрыва.

— Ты её успокой, ладно? — пробормотал мальчишка на ходу. — Она зе утопится с горя!

От его слов меня охватил мороз. Оставалось найти только Нонну и Эла, но фраза «Она же утопится с горя!» вызвала у меня нехилую панику.

Через минуту на большом пологом камне у самой воды я наконец увидел ещё двоих.

Эла и Нонну.

Лаврентий лежал на спине, раскинув руки в стороны, без очков, в порванной одежде. Он не шевелился, будто мёртвый, а Нонна стояла на коленях рядом с ним и рыдала.

Шум реки заглушал её плач.

Бледная, как смерть, в ссадинах и слезах, в обгоревшей одежде горничной, без калош, босиком, она завывала, обхватив голову руками и покачиваясь, будто не могла удержать себя на месте.

— Нонни! — Я бросился к ней. — Нонни!

Она меня не услышала.

А может, услышала, но не смогла заставить себя повернуть голову.

Нонна продолжала рыдать, завывать и биться в истерике.

Оказавшись наконец рядом, я кинулся к Элу и сразу понял, что с ним случилось. Из-за того, что Стрекоза погибла, пострадал и сам Лаврентий. Он не умер, был без сознания, но лишился левой ноги до самого колена.

Конечность будто отрубило гигантским топором вместе со штаниной.

Не было ни крови, ни раны. Просто аккуратный срез, уже заживлённый, будто конечность у Эла забрали заранее, на будущее, а сейчас оно случилось.

Магия была беспощадна и всегда забирала то, что отдано ей в жертву.

Я сжал кулаки.

— Эл… дружище…

Услышав мой голос, Нонна распахнула зарёванные и воспалённые глаза.

— Илья! Живой! — Вскочив с колен, она бросилась мне на шею и снова разрыдалась. — Миленький мой! Ты жив! Жив!..

Она сжала меня в объятиях так крепко, что мне стало больно.

Через несколько минут Нонна отпустила меня, затем опять упала на колени, закрыла ладонями лицо и тихо заплакала. Сил на громкие рыдания у неё уже не осталось.

Я положил руку ей на плечо.

— Он жив, это главное. А ногу можно сделать искусственную — такую, что от живой не отличишь. В конце концов, он артефактор.

Нонна убрала ладони от лица и пронзительно посмотрела на меня.

— Он мне нравится, понимаешь? — прошептала она.

— Понимаю, — ответил я и уже собрался взять Эла на руки, чтобы унести в усадьбу.

Но тут он пошевелился и приоткрыл глаза.

— Я не понял… — выдавил он хрипло. — Нонна… Нонна Евграфовна… что вы сказали? Повторите, будьте любезны.

Она вскрикнула от бешеной радости, склонилась над ним и прошептала с нежностью:

— Ничего я не говорила, господин Лавров. Вам послышалось.

Он улыбнулся уголком рта.

— Лгунья.

— Совершенно неисправимая! — выдохнула Нонна и, не удержавшись, обняла его.

Эл повернул голову и посмотрел на меня так серьёзно и пронзительно, будто боялся задать мне самый главный свой вопрос.

— Ольга жива, — ответил я сразу. — Она в усадьбе, с ней Ангелина.

Я не стал добавлять, что из его несчастной сестры сделали живой артефакт, что все освобождённые пленники теперь полностью зависят от её жизни, и что с этим надо будет что-то срочно делать. Если с этим вообще возможно что-то сделать.

Бедняге Элу и без того досталось. Пусть побудет в неведении хотя бы пару часов.

— Спасибо, Илья… Бог свидетель, я не знаю, как выразить… — Он замолчал и прикрыл глаза, чтобы скрыть слёзы.

Чуть успокоившись о судьбе сестры, Лаврентий снова посмотрел на Нонну и спросил умирающим голосом:

— А вы поужинаете со мной в ближайшую субботу? Хотя чего уж там… может быть, в пятницу?

— Поужинаю даже в четверг, — сразу согласилась Нонна. — Но ваша нога…

— А что нога? В мужчине нога — это не главное. Особенно левая. Хотя кое-чего важного я всё-таки лишился… но, думаю… хм… оно вам не особо и нужно. Вы девушка целомудренная и неприступная.

Нонна уставилась на него в растерянности. Не знаю, о чём именно она подумала, но пробормотала:

— Вы ужасный человек, Лаврентий Дмитрич… аморальный… я бы сказала, весьма порочный. Вы даже в такой момент думаете об одном. Особенно с вашим Даром Сердцееда.

Он улыбнулся шире.

— Так я про него и говорю. Его я и лишился. А вы про что подумали? Про то самое? И кто из нас после этого порочный?.. После гибели Стрекозы я потерял не только ногу, но и Дар Сердцееда. Будто из меня вынули что-то важное. Я это почувствовал даже раньше, чем всё остальное. Прям пустота. Но вы ведь будете так любезны и заполните эту пустоту?

— Ох, Эл Дмитрич, даже не знаю… как же я буду жить без вашего развратного дара? — Нонна вытерла мокрые щеки дырявым фартуком горничной и заулыбалась.

Эл неожиданно вздрогнул, поморщился от боли и приложил ладонь к ключице.

— Ай… чёртова метка… — Он глянул на Нонну, потом на меня. — Ну всё, господа, ждите спасательную гвардию и кучу народа. Матушка почувствовала, что с моим здоровьем что-то не так, и скоро прибудет с бригадой врачей, армией спасения, адвокатами, охраной, пограничной стражей и вообще…

— Бригада врачей нам точно не помешает, — улыбнулся я.

— Мне уже нравится твоя матушка! — закивала Нонна и помогла Элу сесть.

Я же отошёл чуть дальше, чтобы их не смущать, и устало уселся на камень.

Наверное, целую минуту я смотрел на то, как они обнимаются, как улыбаются друг другу, как держатся за руки, и почему-то думал о том, что быть одному нисколько не лучше, чем быть с кем-то вместе.

А ведь в этот момент я мог подумать о чём угодно, но подумал именно об этом.

Неожиданно мне на плечо легла маленькая детская рука.

— Ну сто, белобрисий? Сто дальсе делать будем? У тебя есть великие планы?

Я поднялся и посмотрел на Ван Бо.

— Есть. Так, совсем невеликие. Ну а ты…

Фразу я не закончил, потому что заметил в небе летающих кочевников.

Поблёскивая Костяным Лаком, они спикировали с неба, приземлились и обступили меня и Ван Бо со всех сторон. Их осталось немного, но никто не оплакивал погибших. Свою войну они выиграли.

Ван Бо отступил ближе ко мне.

Всё же у него с кочевниками были не слишком дружеские отношения. Он помог похитить их жрицу, поэтому они могли его не спасать из падающей Стрекозы. Но они спасли, за что я их зауважал ещё больше. Скорее всего, сделали они это не ради него, а ради меня.

Последним на каменистый берег опустился Аравик-Орёл.

Он был без маски.

Его крылья пестрели ожогами — даже Костяной Лак не помог.

— Аравик! — Я шагнул ему навстречу, оставив Бо за спиной: знал, что никто его не тронет. — Спасибо всей вашей стае.

Он посмотрел мне в глаза долгим взглядом.

— Нашей стае, Илайя! — наконец сказал он громко, чтобы все слышали. — Теперь это и твоя стая тоже! Мы бились на одной стороне! И ты свою клятву выполнил — помог нам забрать нашу Хатхо. Теперь моя очередь выполнить клятву и сказать, что мы искали в твоей усадьбе.

Я поднял руку, прося его замолчать.

— Давай не здесь, Аравик.

— А в этом больше нет секрета, — ответил он уже тише. — Нам надо было найти то, что невозможно уничтожить. То, что не сжигается, не ломается, не плавится, не разрушается любой магией и всегда остаётся в своём неизменном виде. И мне почему-то кажется, что ты это уже нашёл. Никто не знает, как оно выглядит, но сейчас это неважно. Теперь у тебя его не отнять.

Я не стал переубеждать Аравика и признаваться, что на самом деле так ничего и не нашёл, да и не особо искал, но его слова отлично запомнил: «то, что не сжигается, не ломается, не плавится, не разрушается любой магией и всегда остаётся в своём неизменном виде».

— А это твои крылья? — спросил он и указал на небо, на моего гомункула, который летал над нами и снова ждал от меня приказа. — Похоже, что они тебя не подвели.

— Не подвели, — согласился я.

— Это великие крылья. — Аравик поклонился мне, низко и с уважением.

Вслед за вождём поклонилась и вся стая. В том числе, сильно поредевшая группа Ночных Наблюдателей вместе с Чэйко.

Но сначала они все сняли маски. Все, до единого.

Я поклонился им в ответ. Так же низко и с благодарностью.

Если бы не кочевники с Хребта Шэн, то неизвестно, чем бы всё закончилось.

— Прощай, Илайя! — сказал Аравик, выпрямившись и надевая маску на своё обезображенное лицо. — И пусть наши клинки поют о надежде, что мы когда-нибудь встретимся!

— Эй, Илайя! — махнул мне рукой Чэйко. — Я забрать свой маска из твоей тесной комнатушка! Ты не против её отдать?

Он показал мне маску — ту самую, которая лежала в моём кабинете на столе. Красную, с чёрными орлиными когтями. Правда, немного обгоревшую в пожаре.

— Забирай, Чэйко, — кивнул я. — Ты вернул себе честь, хотя никогда её не терял.

Стая взмахнула крыльями и торжественно поднялась в небо.

— Дар-ри най! — прозвучало хором. — Дар-ри най, Илайя!

Я поднял руку на прощание.

— Прощайте, птицы Хребта Шэн! И пусть ваши крылья не подведут вас!

Мерцая Костяным Лаком, они сделали почетный круг над берегом реки и полетели над полями в сторону гор. Павших сородичей они забрали с собой, не оставив на поле никого из своих.

Меня обступили артефакторы, вся их спасённая группа.

Появился и мой рысарь.

Утробно урча, он ткнулся носом мне в плечо и окатил всех горячим паром. Больше он не выл и не стонал — успокоился сразе жу, как увидел, что все, кто был в Стрекозе, выжили.

Я хлопнул его по шее.

— Прокатишь одного неуклюжего наездника и его княжеский зад? — спросил у зверя. — Он стал ещё более неуклюжим, но, думаю, это ненадолго.

Рысарь сам отправился к Элу и даже склонился к нему, подставив спину с седлом, ну а я и Нонна помогли Лаврову усесться на зверя. Кузина устроилась позади Эла и уверенно взялась за поводья. Она умела ездить верхом не хуже меня.

Я же поспешил обратно к Марьяне.

От усталости и боли девушка задремала, и если бы не это, то она бы в очередной раз спросила про мою совесть и её наличие. Я взял техноведьму на руки, уже спящую, вместе с курткой, на которой она лежала, и мы наконец покинули берег.

Все сразу направились к усадьбе, но на поляне, где ещё дымилась погибшая Стрекоза, остановились. Рассветные лучи как раз появились из-за гор, блеснули в стальной обшивке и переломанных винтах, будто поглаживая машину и одаривая её своим теплом.

Никто не проронил ни слова.

Это была наша личная минута молчания. Все попрощались со Стрекозой, как с живым существом. Жаль, сама Марьяна этого не видела — она спала у меня на руках. Хотя, может, и не жаль. Наверняка, для неё это было бы тяжёлым зрелищем.

— Мы сделаем новую Стрекозу, с кучей лишних деталей, если захочешь, — прошептал я ей, хоть и понимал, что она меня не слышит.

И всё это время в небе летал мой гомункул, огромное и молчаливое чудовище. В конце концов я велел ему опуститься на землю и встать прямо у ворот. Он спикировал и грузно приземлился, после чего замер в ожидании приказа, как ртутное изваяние, отныне стоящее на страже этих земель.

Пока ни усадьба, ни земли мне не принадлежали, но всё могло измениться.

Гомункул, кстати, был не единственный, кто встретил меня около усадебных ворот, которые так и не достроили, а если точнее — ещё и заново сожгли.

Там собралась вся деревня во главе со старостой Родионом Сергеевичем. Все три деревенских мага тоже были здесь: кузнец Микула, его дочь Полька и дед Архип. Только моей няни не было. Похоже, что она осталась с Ольгой во дворе.

Люди с опаской и благоговением смотрели на моего гомункула, но уже понимали, что это чудовище подчиняется только мне и вреда им не причинит.

— Ох, люди до-о-обрые! Илья-то наш Борисыч такое дело совершил… — начал староста по привычке и вышел вперёд.

— Захлопнись, Родя! — тут же обрубил его дед Архип. — Наговоришься ещё! Раненым надо помочь!

Голос у него был не такой громкий, как обычно. Дед был и сам ранен в шею, всё ещё слаб, поэтому стоял, привалившись плечом к столбу с перекладиной, на которой находился герб.

Башня Мер и Весов по-прежнему блестела золотом, будто ничего вокруг не произошло.

А ведь чего с ней только ни случалось, но ей хоть бы хны. Её не смогли сжечь, не смогли сломать, расщепить Магическим Зноем, подорвать бомбами и снарядами, не смогли уничтожить никакой магией. Она даже не запачкалась!

Держа Марьяну на руках, я остановился перед воротами, задрал голову и посмотрел на перекладину с гербом.

Он выглядел, как обычно. Хотя лично для меня кое-что в нём всё же изменилось. И изменилось только после того, как я перестал ощущать в себе магию Первозванного.

На Башне Мер и Весов я увидел алхимическую формулу, написанную ртутью.

Формула была поделена на две части. Одна часть строчкой белела на левой чаше весов, а вторая — на правой.

Да, это была она. Точнее, он. То, что алхимики называют Философским Камнем. То, что неизменно ищут все. С его помощью можно создать панацею от всех болезней, сварить эликсир бессмертия и превратить металлы в золото.

Вечная молодость, вечная жизнь, вечное богатство.

Это наследие оставил мне величайший маг и Государственный Алхимик. И теперь я смотрел на эту формулу и понимал, что отныне владею тем же секретом, из-за которого алхимики уничтожили мой собственный мир.

Владею безраздельно.

Владею прямо сейчас.

Владею один. И мне одному принимать решение, что с этим сокровищем делать.

А ведь я видел эту формулу много раз, потому что часто смотрел на герб, который возвышался над входом в усадьбу. Кладезь открылась мне уже тогда, когда я взламывал ртутную Печать на воротах. Сразу по приезду.

Но тогда я не знал того, что знаю сейчас.

Во мне не было нужного ранга, о котором просил Михаил ещё мою няню сто сорок лет назад. Я ненавидел алхимию и развивал только свою магию. Я был один, хоть и с людьми вокруг. У меня не имелось ничего, чтобы разглядеть сокровище, которое всегда находилось над моей головой.

Одно оставалось неясным: как у меня получилось неосознанно использовать увиденную формулу, чтобы создать золотую защитную пыль?

Ничего не сказав, я опустил взгляд и прошёл внутрь парадного двора.

Прежде чем пользоваться наследием великого предка, мне предстояло воздать кое-кому по заслугам, и сделать это я собирался в самое ближайшее время, иначе будет поздно.

Потому что главный мой враг никуда не делся.