Государственный Алхимик

Глава 39

Неделю спустя

Петербург

Я решил давить врага сверху, а не снизу.

Потому что у этого врага тоже имелись связи, деньги, влияние и союзники. И тут многое зависело от того, чей пресс выше и тяжелее — его или мой.

Я выбрал самый высокий и самый тяжёлый.

Княгиня Лаврова не солгала: на императора у неё был не просто выход, а ковровая дорожка. Во всех смыслах.

Именно на ковровой дороже мы сейчас и стояли — я и княгиня.

Вот-вот золочёные двери в императорский рабочий кабинет должны были открыться перед нами.

Неделю мы готовились, чтобы эта встреча прошла именно так, как запланировано.

Собирали доказательства — такие, чтобы «комар не подточил этого самого», как говорит Родион Сергеевич.

Подключали все связи княгини, чтобы эти доказательства дошли напрямую до нужных людей, а вес у госпожи Лавровой тоже был немаленький — уж точно, не меньше, чем у Бориса Ломоносова.

Особенно её уважали в военных кругах. Но самое главное, что у неё нашлись связи даже в Канцелярии тайных и розыскных дел, а это уже тяжёлая артиллерия.

От результатов сегодняшней встречи с императором зависели судьбы многих людей, начиная от Петербурга и Архангельска, заканчивая маленькой деревней на восточных рубежах.

Госпожа Лаврова выглядела всё так же эффектно, да и я, скорее всего, тоже.

Стоял в костюме от модельного дома… нет, не Зельц… а совсем другого портного — из Архангельска. Для меня это было принципиально, хотя княгиня уговаривала меня надеть «что-нибудь более солидное и узнаваемое».

В костюме от Зельц я бы походил на своего отца или на Оскара.

Да я б лучше голый сюда пришёл, чем уподобляться им. К тому же, император вряд ли заметит, в каком костюме я к нему явился.

Всю неделю княгиня не переставала напоминать мне:

— Наш император Пётр Николаевич — человек мудрый, но прагматичный и довольно жёсткий. Благо империи — главная цель его служения. Он никогда не стремился к личному обогащению, но всегда желал бессмертия для своего государства. Железной рукой он куёт для нас золотой век. Ты сам поймёшь, когда его увидишь. И если нам удастся убедить его в том, что наши усилия на благо родины, то более могущественного союзника не найти.

Княгиня говорила об этом совершенно серьёзно.

Она уважала императора, а в её правилах было уважать людей только достойных уважения.

Что-то она знала про него лично, что-то от доверенных лиц и приближённых к государю.

А вот сам я пока не знал, какой на самом деле император Пётр Четвёртый Николаевич.

Знал я о нём только одно (и то лишь со слов Оскара) — что год назад он прочитал завещание Михаила Ломоносова и потребовал Кладезь у моего отца, обещав ему титул Государственного Алхимика. Он даже намекнул, что отдаст этот титул любому другому — тому, кто принесёт Кладезь. Так он подстегнул рвение моего отца и, возможно, даже переборщил.

Сам государь, кстати, не был алхимиком.

Он был магом-светочем с наивысшим рангом Просветлённого Творца, а такой ратный маг — без преувеличения, машина-убийца и один стоит целой армии.

К тому же, Пётр входил в касту Святых Судей, как и дед Архип, только при его статусе он действительно обладал возможностью официально судить, карать или миловать.

Когда нас наконец пригласили в кабинет, император даже не поднял головы.

Он сидел за рабочим столом и внимательно изучал бумаги. Перед ним лежали несколько папок разного цвета и перо с чернилами.

А ещё я заметил на столе значок на золотой подставке.

Значок Государственного Алхимика.

Когда я увидел его, то внутри будто что-то ёкнуло, не знаю, что это было: то ли просто восхищение искусно созданным изделием, то ли тем, что он символизирует.

Это был тяжёлый и массивный золотой значок, который сложно не заметить, если прикрепить его на лацкан пиджака.

Вместо двуглавого орла на значке был двуглавый гомункул-грифон.

В одной лапе он держал алхимическую колбу, а в другой — императорскую державу, увенчанную огнём. На груди грифона мерцал щиток с гранями — символ Философского Камня.

На ободе значка темнела надпись на старославянской вязи:

«РАЗУМОМ И ОГНЕМЪ».

Это был чистый символизм.

Монументальность и мощь.

Слияние магии с государством.

Княгиня Лаврова тоже уставилась на значок, как и я. Этот титульный символ не видел света вот уже сто сорок лет, а теперь стоял на столе императора так красноречиво, будто обещал сделать алхимию снова великой, какой она и должна быть.

И вот наконец Пётр поднял голову и посмотрел на нас.

Затем спокойным и глубоким голосом пригласил расположиться в креслах напротив.

В этот момент я смог хорошо разглядеть его лицо. Усы и бакенбарды придавали ему солидности, но глубокая морщина на лбу и небольшие залысины сразу выдавали возраст.

Внешне это был широкоплечий и моложавый атлет.

Ему было пятьдесят пять.

Я часто видел его на портретах, открытках и марках, но бумага не передавала энергетику и силу магии, а она у него зашкаливала.

От взгляда его проницательных и холодных серых глаз княгиня напряглась, хоть и не подала виду.

— Как ваши дети, Дорофея Ивановна? Всё ли в порядке? — спросил у неё император, будто это была беседа за чашкой чая в дружеском кругу.

На самом деле он задал не просто вежливый вопрос по этикету.

Так Пётр давал понять, что знает о том, что случилось с детьми княгини Лавровой. И самое главное — по какой причине это случилось.

Женщина уважительно склонила голову.

— Благодарю великодушно, Ваше Величество. С божьей милостью и при поддержке добрых людей, всё с ними теперь хорошо.

— Рад, — кивнул он, перевёл взгляд на меня и спросил: — Вы пришли взглянуть на завещание вашего предка, господин Ломоносов?

Вообще-то, я ждал вопроса в духе «Как поживает ваш батюшка, Илья Борисович?», но император не удостоил моего отца никаким вниманием. Даже таким.

Пётр сразу перешёл к главному, и это был вовсе не Борис Ломоносов.

— Да, Ваше Величество, — ответил я, глядя ему в глаза. — Если возможно увидеть завещание, то я был бы весьма признателен.

— Это ваше законное право, — заметил Пётр. — Разве ваш отец не рассказал вам о нём ещё год назад?

Ну вот он и упомянул о моём отце.

Правда, в его голосе сразу же послышалось раздражение.

— Нет, не рассказал, Ваше Величество.

На это Пётр лишь сощурился, от него сразу повеяло угрозой.

— Что ж, а должен был рассказать, — процедил он. — Таково было ему моё личное веление. Он должен был следовать завещанию своего предка в точности. Но он поступил иначе.

Пётр открыл красную папку, достал слегка пожелтевший листок с ровными строками ртутных чернил, а также с гербом Государственного Алхимика и гербом рода Ломоносовых.

Затем положил листок на стол и подвинул в мою сторону.

— Ознакомьтесь.

Я взял в руки документ и с волнением вчитался в строки, написанные рукой Михаила больше ста лет назад, но проявившиеся на листе только в прошлом году.

Да, он действительно написал о том, что при появлении наследника с даром ртути следует отправить его в дальнюю усадьбу. Не сослать, как сказал мой отец, а отправить.

Было здесь и требование «взрастить в нём любовь к наукам, разумному поведению и простой человеческой жизни, к пониманию добра и зла, к тому, чтобы дерзал он мужеством отчизну прославить».

А ещё Михаил написал, что «ежели ему малое будет неподвластно, то и большее ему будет невозможно».

Ну и последнее:

'В усадьбе сией размещена бесценная Кладезь, оставленная мной для служения людям и отчизне.

Но чтобы открыть сие сокровище, помните важнейший закон логики, потомки мои — ничто не может произойти без достаточного основания'.

Прочитав всё это, я ощутил нечто вроде озарения.

Господи! Если бы алхимики моего мира были хоть немного такими же мудрыми, как Михаил, то всё могло сложиться иначе!

Он ведь прямо говорит о том, что если не будет достаточного основания открыть Кладезь, то её никто и не увидит.

Это же так очевидно!

О чём думал мой отец, когда читал завещание? Точно не о служении людям и отчизне, и не о законах логики.

Он извратил смысл завещания и переиначил «веление» императора исполнить волю Михаила: обеспечить достаточное основание для открытия Кладези и взрастить нового Государственного Алхимика. Такого мага, чтобы ему открылась тайна Философского Камня и чтобы хватило ума с этой тайной справиться.

Переведя дыхание, я наконец поднял взгляд и посмотрел на императора.

— Спасибо, Ваше Величество. Очень вам признателен.

Ничего не говоря, тот забрал у меня бумагу и аккуратно положил обратно в красную папку.

Отодвинул.

А потом взял другую папку — серую.

— Мои помощники изучили всё, что связано с этим делом, — сказал Пётр. — Доказательства вины Бориса Ломоносова весомые, однако я приказал провести собственное расследование, срочное и без церемоний. Выехать из страны у Бориса не вышло, хотя бегство его бы не спасло. Результаты расследования весьма впечатляют. Причём не только насчёт вашего отца, но и насчёт вас.

В глазах императора заблестела солнечная энергия мага-светоча.

— А вы точно мирный маг, господин Ломоносов? Доспех, мастерское владение оружием, связи с крылатыми кочевниками, весьма удивительные боевые и магические способности. Гомункул титанических размеров. И, конечно, полнейшее пренебрежение законом.

Как ни странно, но претензий в его голосе не было.

Была заинтересованность.

— Я защищал свои земли и дорогих мне людей, Ваше Величество, — ответил я. — Простите мне мою дерзость, но я считаю, что мирный маг имеет право защищаться и становиться воином, как и ратный маг имеет право на мирную профессию.

Княгиня нервно сглотнула и сжала пальцами подлокотники кресла.

Наверняка, в этот момент она была готова меня пришибить. Моя дерзость могла всё испортить. Я посмел в глаза императору высказаться о том, что чем-то недоволен, а ведь мне только что предъявили, что я нарушил закон.

Пётр посмотрел на меня долгим и пронизывающим взглядом, после чего положил ладонь на серую папку, но открывать не стал.

Вместо этого спросил:

— Вы нашли Кладезь, господин Ломоносов?

Это был настолько прямой и внезапный вопрос, что мысленно я призвал все свои силы, чтобы быть максимально убедительным.

— Нет, Ваше Величество. Кладезь никому не открылась. Возможно, причина в том, что не было достаточных оснований. Судя по тексту завещания, таково было условие самого Михаила. Возможно, никто не удостоился того, чтобы Кладезь ему открылась.

— Возможно, — произнёс он неторопливо и задумчиво, продолжая сверлить меня взглядом.

В этот момент я понял, что император мне не поверил.

Он понял, что Кладезь у меня.

Но главным для него было то, что нашлись те самые «достаточные основания», чтобы Кладезь мне открылась.

Пётр коротко улыбнулся и добавил:

— Но я уверен, что фраза из завещания насчет «служения людям и отчизне», не ускользнула от вашего внимания, господин Ломоносов.

— Не ускользнула, Ваше Величество, — ответил я, уже понимая, куда император клонит: значок Государственного Алхимика на столе ясно об этом говорил.

— А от вашего отца, увы, ускользнула, — холодным тоном Святого Судьи произнёс Пётр. — И это будет достаточным основанием для моего решения.

Пётр наконец открыл серую папку.

В нём лежал очень знакомый мне чёрный бланк с гербом Государственной Комиссии по Избавлению от магии и красной квадратной печатью, на которой было обозначено:

ПРОЦЕДУРА ИЗБАВЛЕНИЯ — ОДОБРЕНО.

ПОДЛЕЖИТ ИСПОЛНЕНИЮ СОГЛАСНО ПРОТОКОЛУ.

Только вместо одного имени на бланке значилось сразу два.

День спустя

Архангельск

В тюремном зале для исполнения наказаний было не так много народу, как могло бы быть.

Пустили не всех желающих.

Только близкие родственники, экзекутор, представитель Комиссии по Избавлению, охрана и пара секретарей. Никаких журналистов и лишних глаз.

Хотя шум, конечно, стоял на всю страну.

Да и внутри семьи были такие бурления, что всё готово было вспыхнуть. Всё так переменилось, перевернулось с ног на голову, что сейчас роду Ломоносовых предстояло долго к этому привыкать.

Я стоял впереди зала, а за моей спиной, притихнув в креслах, сидели родственники. Одна лишь Нонна не пришла — она сказала, что не сможет на это смотреть, слишком больно и тяжело.

Зато совсем с другим настроением в зал явилась княгиня Лаврова.

Сверкая золотистым парадным платьем и громко стуча каблуками, она уселась в одно из кресел в первом ряду. Для неё это был великий день, и если бы в тюрьму разрешали приносить шампанское, то она бы уже сидела с полным бокалом.

Я же просто стоял и ждал.

Посередине зала на площадке, похожей на эшафот, находились две резонаторных капсулы для Избавления от магии. Они были стационарные и крепились прямо к эшафоту, поэтому выглядели намного массивнее и больше мобильных капсул.

Вид у них тоже был другой.

Они походили не на гробы с проводами, а на большие дыбы для пыток, с ремнями для лодыжек и запястий. Сверху над ложем нависали стальные дуги с рунами и иглами.

Весь вид этих устройств кричал о том, что это не Избавление, а Пытка. Причем такая, чтобы все её видели — процедура не проходила в закрытой капсуле, а выставлялась напоказ.

На возвышении за трибуной стоял экзекутор — тот, кто исполняет наказание и приводит в действие приговор суда.

Это был высокий и худой старик с длинными седыми волосами.

По сути, палач.

Именно он должен был проследить и проверить, чтобы наказание было исполнено в полном соответствии с приговором.

В зале стояла тишина.

Большие часы на стене, над головой экзекутора, отсчитывали секунды. Когда стрелка часов передвинулась ровно на полдень, двустворчатые двери в зал распахнулись, и охрана ввела осуждённых в наручниках и в чёрных тюремных робах без рукавов.

Сначала одного, потом второго.

Я продолжал стоять — это главное зрительское место было получено мной в бою, выцарапано в противостоянии, и никто даже не пытался меня отсюда убрать.

Борис Ломоносов был и без того бледен, как смерть, но когда увидел меня, то замер на полушаге.

Его лицо будто разом осунулось и постарело.

— Уберите его отсюда… уберите, — зашептал он. — Я не хочу, чтобы он смотрел. Кто угодно, но только не он.

Всем было плевать, чего он хочет. Охрана подтолкнула Бориса в спину, и ему пришлось идти дальше.

Не выдержав, он повернулся к экзекутору и выкрикнул:

— Уберите его! Вы должны его убрать! Он позорит наш род своей поганой ртутью! Надо было лишить его магии, когда была возможность! Он же сам этого хотел! Это я его тогда помиловал! Я спас его!

— Сохраняйте тишину, осуждённый, — невозмутимо ответил экзекутор, — иначе мы вынуждены будем закрыть вам рот.

Отец тяжело и шумно задышал, но смолк.

А вот вторый осуждённый с самого начала не проронил ни слова, даже когда увидел меня в зале.

Это был дядька Евграф.

Тот самый человек, который просил меня «не делать глупостей», «быть осторожным» и «глядеть вокруг хорошенько», а главное — «не пропадать».

Ну что ж. Я внял его напутствиям.

Проходя мимо, дядька бросил на меня странный взгляд: будто по одному моему виду понял, что Кладезь у меня.

Осуждённых подвели каждого к своему ложу для Избавления. В тишине тюремного зала загремели цепи на наручниках, синхронно щелкнули замки.

— Подготовьте осуждённых к Избавлению! — громко произнёс экзекутор и подошёл ближе к трибуне.

Борис глянул на меня последний раз, скрипнул зубами и всё-таки заставил себя подняться по ступеням и лечь на стальное ложе. Его ноги и руки растянули в стороны и закрепили ремнями.

Евграф же больше на меня не смотрел.

Он молча взошёл на эшафот и лег, будто это было не ложе для Избавления, а кровать. Он сам раскинул руки и ноги в стороны, чтобы их закрепили, а потом закрыл глаза.

Снова заговорил экзекутор:

— Судом предписано провести две процедуры Избавления от магии одновременно. И это только первая часть приговора для обоих осуждённых. Степень их наказания равна степени вины, а суровость процедуры оправдана всеобщим благом для общества! Приступайте!

Обе капсулы включились одновременно.

И почти одновременно Борис и Евграф выгнулись в параличе, вытаращили глаза в потолок и завопили от боли. Их тела затрясло в резонаторе, а дуги с иглами вонзились в мышцы: руки, ноги, живот, шею и щёки.

На Евграфа я не смотрел, а вот с Бориса не сводил взгляда.

Жестокости у меня имелось не меньше, чем в нём, но в отличие от Бориса, она уравнивалась милосердием к тем, кто этого достоин.

Процедура Избавления проходила около получаса. Наверняка, эти тридцать минут осуждённым показались вечностью. Что только ни происходило с их телами, но кульминацией наказания, конечно же, стало вырывание Тагмы.

За моей спиной зашептались родственники.

Кто-то не стал смотреть и отвернулся. Для них Борис и Евграф хоть и стали изменниками рода, но не все имели силы смотреть на такое наказание.

А я даже глаз не отвёл.

Это была расплата не только за этот мир, но и за мой прошлый. За всех, кто погиб и пал в бою, за раненых и покалеченных, за преданных и обманутых.

Это были достаточные основания.

Душераздирающий крик боли оглушил тюремный зал, с обоих лож на эшафот и бетонный пол закапала кровь.

Я посмотрел на экзекутора.

Тот равнодушно наблюдал за исполнением наказания — для него это была привычная процедура. Сколько магов побывало в этом зале — сотни, тысячи. И все они кричали. Все без исключения. Когда у тебя забирают магию, ты будешь кричать, даже если немой.

Вырывание Тагмы длилось около десяти минут, и всё это время крик осуждённых становился то громче, то тише, то сливался с хрипом и всхлипами, но не прекращался ни на мгновение.

Когда наконец они потеряли сознание, и всё стихло, экзекутор объявил:

— Наказание исполнено! — затем посмотрел на меня и попросил: — Засвидетельствуйте, как глава рода, господин Ломоносов! Вы признаёте процедуру Избавления исполненной?

— Признаю! — громко ответил я.

Позади меня кто-то из родственников тихо добавил:

— Такова воля Башни Мер и Весов, господа. Такова её воля. А пожизненный тюремный срок дополнит процедуру.

Я молча развернулся и направился к выходу из зала.

Вскоре меня нагнал стук каблуков. Со мной поравнялась княгиня Лаврова, яркая и стремительная, как всегда.

— Илья Борисович! Ваше Сиятельство! — Она взяла меня за локоть и зашагала рядом. — Процедура была очень красочная, вы так не считаете? Не хотите ли шампанского?

— Благодарю, госпожа Лаврова, искренне благодарю вас за всё, но у меня ещё встреча с императором.

— О-о, — с улыбкой выдохнула она, — как мне это нравится! Уверена, Пётр Николаевич предложит вам поговорить о вашем будущем. Надеюсь, на этот раз вы захотите о нём разговаривать?..