Государственный Алхимик

Глава 38

Я ждал от княгини этого вопроса.

Ждал намного больше всех остальных вопросов.

Мне нужно было, чтобы она сама спросила меня об этом. Она должна была неистово захотеть узнать имя того ублюдка, который сотворил это с её дочерью.

И она захотела.

Причем, настолько захотела, что при её железной выдержке, сжала кулаки и подошла ко мне практически вплотную — так близко, что я отчетливо увидел, как в её глазах от гнева увеличиваются зрачки.

— Вы знаете, кто это? Знаете? — цедя слова, спросила княгиня.

— Знаю, — ответил я, не отводя взгляда.

Мой ответ её очень даже удовлетворил. Напряжение в комнате сразу сбавило градус.

А потом госпожа Лаврова… улыбнулась.

Но лучше бы она злилась, угрожала или психовала, потому что её улыбка была такой жуткой, до мороза по коже. Не хотел бы я быть её врагом.

— Что ж, господин Ломоносов, — сказала она почти спокойно и даже любезно, — вы не против прогуляться наедине?

Я тоже улыбнулся. Наверняка, не так зловеще, как она, но тоже многообещающе.

— С большим удовольствием.

Мы проговорили около часа.

Прогуливаться было негде, особенно после того, что здесь произошло, так что я не придумал ничего лучше, как повести княгиню по единственной дороге, которая вела в сторону полей.

За нами, чуть отстав, последовала охрана вместе с телохранителем, а также пара секретарей. Плюс две тяжёлых летательных машины с полным комплектом вооружений. Они прожекторами освещали нам путь.

И несмотря на всю эту помпезность и кучу народа вокруг, наш разговор происходил наедине.

Княгиня шла на высоких каблуках, а местность не способствовала таким прогулкам, поэтому женщина придерживала меня за локоть и не обращала внимания на неудобства.

Она внимательно слушала каждое моё слово.

Не перебивала. Но порой от напряжения её пальцы сжимали мой локоть намного сильнее, чем это позволительно.

Княгиня понимала, что просто так подобные события не происходят, и что если Борис Ломоносов решился на такое, то была причина. Очень веская причина.

Отрицать это и уж тем более врать настолько влиятельному союзнику было чревато. Когда Ольга придёт в себя, то расскажет матери всё, что знает о Кладези, а знает она немало.

Во-первых, о том, что это именно формула и что я её уже прочитал. Во-вторых, о том, что я создал золотую пыль, а значит умею применять эту формулу.

Пока я воздержался от рассказа про Философский Камень и о том, что я его уже нашёл, однако княгиня спросила у меня прямо и требовательно:

— Борис что-то искал здесь?

— Искал, — ответил я. — Но ничего не нашёл.

Она остановилась и отпустила мой локоть.

Наверняка, хотела задать очевидный вопрос: что именно искал мой отец, кто всё-таки нашёл это вместо него и нашёл ли вообще.

Однако она лишь внимательно посмотрела на меня, хмыкнула и снова улыбнулась. На этот раз не угрожающе, а с удовлетворением.

А потом сказала:

— Прекрасно, господин Ломоносов.

Я понимал, что вопрос насчет Кладези она мне ещё задаст, но сейчас её интересовало другое: месть за своих детей.

Причем такая месть, которая воздаст виновному не просто по заслугам, а в миллион раз больше.

Простое убийство было бы слишком милосердным.

Я тоже так считал, поэтому спросил прямо:

— Мне известно, что у вас большие связи в военных кругах и при дворе, но прошу вас, госпожа Лаврова, скажите без утайки, есть ли у вас выход на самого императора?

Княгиня красноречиво посмотрела на меня, но заговорила совсем о другом:

— Признаюсь честно, вы мне нравитесь, Илья Борисович. Даже очень. А это большая редкость. Удивительно, что в таком возрасте вам удалось выжить в этом противостоянии. Вас ждет блестящее будущее, несмотря на то, что сейчас всё вокруг разрушено. Хотите поговорить о вашем будущем?

Она снова взяла меня за локоть, и мы отправились в обратный путь до усадьбы.

Кстати, на мой вопрос насчет императора княгиня так и не ответила.

— Будущее, безусловно, важно, госпожа Лаврова, — нахмурившись, ответил я, — но я не смогу его полноценно обсуждать, пока не разберусь с прошлым.

— Хороший ответ, Илья Борисович, и мы обязательно поговорим о вашем будущем, — кивнула она.

Затем помолчала недолго, о чём-то задумавшись, и опять переменила тему:

— Мой сын Лаврентий очень изменился. Я весьма удивлена. Столько усилий было с моей стороны, чтобы повлиять на него. Лучшие педагоги и гувернантки, лучшая академия, лучшее всё. Но стоило ему оказаться в деревне на краю света, как он превратился во взрослого человека. Что это? У вас есть предположение?

Я усмехнулся.

— Наверное, здесь просто слишком свежий воздух.

Моя шутка могла не понравиться княгине, но вместо раздражения она глубоко вдохнула прохладный пряный воздух полей, прикрыла глаза от удовольствия и прошептала:

— Действительно.

Затем открыла глаза и опять посмотрела на меня.

— Спасибо вам за спасение моих детей. Вы рисковали жизнью ради них, хотя могли этого не делать. Я буду вечно благодарна вам. И знаете, что, господин Ломоносов? — Княгиня опять улыбнулась. — У меня на императора есть не просто выход. У меня туда ковровая дорожка. Вы готовы отправиться по ней вместе со мной?

Я был готов отправиться с княгиней прямо сейчас, но всё же попросил у неё два дня.

Мне нужно было сделать кое-что важное. На серьёзные результаты я не надеялся, но всё же решил попробовать.

У меня никак не выходило из головы то, что я неосознанно применил формулу Философского Камня и создал золотую пыль.

Как такое возможно?

У всего ведь должно быть объяснение.

Эта загвоздка не давала мне покоя. В ней был какой-то смысл, и я решил его понять. Естественно, никому об этом не сказал.

Мне нужно было сосредоточиться и побыть одному, поэтому я в ту же ночь оседлал рысаря и покинул усадьбу, оставив своего гомункула возле ворот и попросив остальных меня не искать.

Княгиня вместе со всей своей эскадрильей помощников, секретарей, врачей, адвокатов и охранников осталась в усадьбе.

— Вы не против, если я немного помогу вам с уборкой, Илья Борисович? — спросила она меня перед тем, как я уехал.

— Буду признателен, госпожа Лаврова.

Она не стала больше отнимать у меня время. После того, что я сделал для её детей, она мне полностью доверяла.

Пришпорив рысаря, я отправился прямиком в то поле, где когда-то повстречал Ван Бо. Не знаю почему именно туда — я мог выбрать любое другое поле, их тут было предостаточно.

Но поехал я именно туда.

Буян, чувствуя мой настрой, лишь пыхтел паром из ноздрей и целенаправленно мчался в то самое место, куда мне было надо. Когда же мы прибыли, то я нисколько не удивился, что ядовитые пары из Хинских Рудников уничтожили ещё часть территорий.

Я спешился подальше от яда, но так, чтобы видеть его приближение.

— Погуляй, дружок, — обратился к рысарю.

Тот ткнулся носом мне в плечо и привычно заурчал, будто хотел поддержать и сказать, что верит в меня.

— Хму-ур-р-р-р-р, хмур-р-р-р-р.

Когда Буян отошёл, я глянул в ночное небо, усыпанное звездами, и перевёл дыхание. Пар вырвался изо рта — августовские ночи здесь были прохладные, туманные и влажные.

Несмотря на это, я снял с себя пиджак и бросил на траву, чтобы ничего не мешало, а потом приступил к самому главному — к тому, чему меня учили монахи из моего мира на самых первых уроках, когда я был совсем мелким пацаном и даже не до конца понимал, чем мне предстоит заниматься.

Самая базовая техника.

Самая первая. Она и открывала магию Первозванного.

Она строилась на медитациях, телесных упражнениях, энергетических линиях и дыхании.

Её больше всего почитал мой учитель Наби-Но, и сжатое заклинание с этой техникой я уже здесь использовал, когда вскрывал Печать на воротах усадьбы.

Называлась она «Равновесие Монаха».

Именно она применялась для баланса противоположных энергий внутри тела и для укрепления внутреннего стержня. А сейчас мне этого так не хватало.

Я до сих пор не мог определиться, что выбрать и кем быть.

Настоящим алхимиком?

Настоящим Первозванным?

Кем-то между ними, но слабым и там, и там?

Или вообще ни тем и не другим?

Мои внутренние весы постоянно качались из стороны в сторону, выбирая то одно, то другое. И даже когда я попытался объединить две магии, у меня получилась странная смесь, которая в итоге не выдержала и снова склонилась в одну сторону.

Так что балансировка мне требовалась, как воздух.

Я принялся за тренировку, будто снова стал тем маленьким ребенком, который впервые открывал для себя магию монахов Наби-Но.

В ушах зазвучал голос моего учителя, его весёлый смех и шутки по поводу моей неуклюжести.

Мои руки и ноги, как и всё тело, повторяли движения, которые я когда-то изучал до седьмого пота. Повторяли и повторяли. И опять я напоминал себе человека, который занимается кунг-фу.

Плавные и уверенные движения.

Полный контроль тела.

Равновесие.

Свежий ветер с полей охлаждал мне лицо, приносил ароматы разнотравья, ночные птицы порой вскрикивали в кустах, и мой рысарь урчал где-то поодаль.

Ну а я всё искал баланс.

Мне надо было решить, что делать с тем грузом, что на меня свалился. Что делать с тем грандиозным знанием, которое мне открылось вместе с Кладезью.

Готовы ли люди узнать об этом?

Готовы ли обладать такой великой силой?

История человечества, полная войн и предательства, история моего собственного мира говорили о том, что люди не готовы. Как когда-то я сам не был готов увидеть формулу на гербе, так и они не готовы её увидеть.

Но как быть с теми, кто нуждается в этой силе? С теми, кто тяжело болеет. Кто умирает.

Прямо сейчас в усадьбе лежит девушка, ни в чём неповинная, перенёсшая столько боли. И жить ей осталось всего неделю, но всё, что мы можем сделать — это лишить её магии.

А что, если я могу ей помочь?

Имею ли я право вообще прятать эту силу у себя?

Я думал об этом и продолжал тренировку. Без остановки, без устали, инстинктивно и полностью доверившись собственному телу. Сосредоточившись, я перестал ощущать ветер и влажный туман, перестал слышать шум травы, крики ночных птиц и урчанье моего рысаря.

Чтобы убрать и зрительные ощущения, я закрыл глаза.

Так, в полнейшем погружении в себя, продолжилась моя медитативная тренировка. Мне не хотелось ни спать, ни есть, я лишь хотел вновь познать «Равновесие Монаха» и выбрать для себя гармоничный путь.

Не знаю, сколько это продолжалось.

Я не следил за временем, отключившись от мира и пребывая в единении только со своим телом и энергией.

Открыл глаза я только когда почувствовал, что буря дисбаланса внутри улеглась, а энергия в теле свободно потекла по кругу, объединив в себе противоположности.

Ярко светило солнце.

Я даже сощурился от слепящих лучей, а когда мои глаза снова привыкли к свету, то увидел перед собой морду своего рысаря.

Он стоял, смотрел на меня красными дымчатыми глазами и, возможно, недоумевал по поводу моего поведения.

— Привет, малыш. — Я погладил его по морде. — Сколько прошло времени?

Тот фыркнул на меня горячим паром и коротко проурчал.

Я огляделся.

Ядовитые клубы из Хинских Рудников подобрались ко мне довольно близко, но то, что я увидел, когда рысарь отошёл, сразу отвлекло меня от ядовитых паров.

Справа от моей руки мерцала Вертикаль.

Причём не просто Вертикаль, а заполненная именно так, как я заполнил её ещё в своём прошлом мире.

Все сжатые заклинания, что я когда-то заключал в ячейки — все они были распечатаны и готовы к работе. Все Формулы из Режима Спокойствия, из Режима Войны и даже полное содержимое Абсолюта.

Всё это я теперь видел прямо перед собой.

Причем никакой ртути больше не было. Это была чистая Вертикаль Первозванного, какой она и должна быть.

В потрясении я задержал дыхание, боясь, что мне всё это показалось. Что я сошёл с ума от усталости и перенапряжения, а теперь просто вижу галлюцинацию, которую хочу видеть.

Несколько минут мне потребовалось, чтобы осознать, что Вертикаль мне не привиделась.

— Охренеть, — прошептал я.

Наверное, в такой великий момент надо было сказать другое слово, но я сказал именно это.

Затем, побеждая волнение, убрал Вертикаль движением руки, и чтобы проверить, что ко мне вернулась магия Первозванного, снова её вызвал.

Вертикаль опять появилась.

Я сразу решил испробовать одну из Формул, чтобы уж точно убедиться, что всё работает. Мысленно взял из таблицы заклинание Очищения Ядов из Режима Спокойствия.

Затем вытянул руку вперёд и отправил искру сжатого заклинания в сторону ядовитого белого поля.

Формула сразу заработала и начала нейтрализовать яд, уничтожая клубы смертельного тумана — не быстро, но стабильно запустив процесс уничтожения отравы.

— Как же хорошо вернуться в самого себя, — прошептал я, с облегчением выдыхая.

Затем закатал рукав рубашки и проверил левое плечо.

Тагма была на месте. Два ртутных ромба всё так же находились на моём теле. Значит, алхимия тоже никуда не делась.

Чтобы проверить это, я мысленно обратился к своему гомункулу, который остался в усадьбе.

Минут через десять крылатый титан появился в небе, а потом мягко опустился на поле прямо передо мной. Он отлично меня слушался, как и прежде.

— А неплохо, — улыбнулся я гомункулу.

Меня не коробило от того, что алхимия из меня никуда не делась, а даже закрепилась. Я был этому рад.

Чёрт возьми, я даже хотел этого!

Хотел обладать двумя полноценными силами, каждой по отдельности.

И пусть весы просто придут в равновесие.

На одной стороне — алхимия; на другой — магия Первозванного. Какой захочу, такой и буду пользоваться, ведь главное не какую магию я считаю правильной, а для чего я ее применяю. И это не компромисс, а осознанный выбор и распределение ресурсов.

Я подошёл к рысарю.

— Слушай, Буян, кажется, я понял, каким образом мне удалось воспользоваться формулой Михаила. В тот момент я превратил свою Тагму из ртутной в золотую. И знаешь, как? Я ведь умею сжимать заклинания, создавая Формулы и заключая их в ячейки Вертикали. Меня учили этому много лет. По сути, формула Михаила — это тоже заклинание, только алхимическое. Если я читал ту формулу много раз, даже не видя её, то, возможно, смог воплотить, как обычно это делал с Формулами Первозванного.

Рысарь рыкнул.

— Да ладно ты, не матерись, — поморщился я в ответ. — Но знаешь, что ещё?

Буян опять рыкнул, уже более заинтересованно.

— Можно попробовать сделать из алхимической формулы заклинание Первозванного. Я ведь эту формулу отлично помню. Когда я вскрывал Печать на воротах, она будто отпечаталась у меня в сознании. Каждый символ я могу воссоздать движением и энергетическим потоком, как меня учили делать это с заклинаниями из древних монашеских свитков. Попробуем?

Рысарь заурчал, одобряя моё решение.

Я погладил его по носу.

Затем вспомнил увиденную формулу Философского Камня — она вместе с гербом до сих пор стояла у меня перед глазами — и принялся создавать сжатое заклинание с помощью телесных техник и энергии.

И вот, что я скажу: если бы я попытался сделать это раньше, у меня бы ничего не вышло.

Но сейчас, ощутив равновесие, я запечатлел формулу с первого раза, переведя её в заклинание. Причём, она сразу же разделилась на три составляющих, каждая со своим эффектом. Первая — панацея от всех болезней. Вторая — бессмертие. Третья — превращение металлов в золото.

Все три заклинания я сжал, а потом снова открыл Вертикаль.

Пальцы немного подрагивали от волнения — всё же сейчас я сохранял одну из самых величайших легенд в свою Вертикаль.

Свободных ячеек в ней имелось предостаточно, поэтому искры заклинаний свободно отправились в три из них и обозначились разными цветами: зеленым, белым и золотым.

— Охренеть, — повторил я, наблюдая, как секрет Философского Камня усаживается в Вертикали и начинает мерцать внутри неё, готовый к работе.

Рысарь, почуяв мой настрой — уже совсем иной, чем прежде — опять заурчал.

Я поднял с земли свой брошенный пиджак, накинул и быстро оседлал Буяна, ну а потом мы вместе помчались обратно в усадьбу.

Не передать то чувство, с которым я возвращался.

Будто я наконец стал полноценным жителем обоих миров и мог отпустить своё прошлое. Не забыть его и всех, кто в нём был мне дорог, но отпустить. И начать нормальную жизнь, без противоречий.

Гомункул-титан летел вслед за мной, маяча в небе, а я порой смотрел наверх, чтобы убедиться, что он никуда не делся.

Когда же я подъехал к усадьбе, то сначала не поверил в то, что вижу.

Госпожа Лаврова обещала мне «помочь с уборкой», но на самом деле это выглядело, как полноценное восстановление. По всей территории работали строительные бригады, всё уже было расчищено и частично построено.

По двору носился Родион Сергеевич вместе с тетрадью, которую я ему однажды дал. Он что-то записывал, подсчитывал и деловито советовался с бригадирами.

Тут же был и Микула.

Увидев меня, он поспешил навстречу.

— Илья Борисович! Ну наконец-то! Ты где два дня пропадал? С голоду-то не помер?

Ничего не ответив, я проехал ворота с неизменным гербом и спешился. Видимо, вид у меня был такой ошарашенный, что кузнец засмеялся.

— Ага, я тоже был в шоке! А мне новый дом уже поставили, представляешь? И новую кузню!

Заметил меня и Родион Сергеевич.

Таким счастливым я его вообще никогда не видел.

Он махнул мне рукой.

— Всё посчитано уже в тетрадочке-то, Илья Борисыч! Так посчитано, что комар не подточит… этого самого… носа не подточит!

Из флигеля выбежала Нонна.

— Илья! Как же я волновалась! Не делай так больше, умоляю!

В этот момент за её спиной появилась Марьяна. Выглядела она не совсем здоровой, но уже могла передвигаться сама.

И да — она снова спросила у меня:

— Скажи мне, Ломоносов, у тебя есть совесть, а? Где ты пропадал два дня⁈

— Я тоже рад тебя видеть, техноведьма, — улыбнулся я и, не дав ей опять на меня наорать, поцеловал прямо на пороге.

Она поначалу растерялась, но почти сразу обняла меня и с большой охотой ответила на поцелуй.

Правда, пришлось прерваться.

— Прости, Илья, — заговорила рядом Нонна, — но дело серьёзное. Это насчёт Ольги.

Я отпустил Марьяну и посмотрел на кузину, давя в себе нехорошее предчувствие.

— А что насчет Ольги?

Нонна закусила губу и указала на одну из летательных машин, стоящих у ворот.

— Ольге вчера стало совсем плохо, и госпожа Лаврова решила провести процедуру Избавления. Ей доставили капсулу прямо из Белогорска. И процедура Избавления происходит прямо сейчас в той машине. Эл тоже там.

— О нет… — Я в ужасе вытаращился на кузину.

А потом бросился к машине.

Увидев у трапа одного из секретарей княгини, заорал во всю глотку, использовав заклинание Громогласия:

— ОСТАНОВИТЕ ПРОЦЕДУРУ! СЕЙЧАС ЖЕ!!!

Видимо, я перестарался, потому что секретарь не просто вздрогнул — он зажал руками уши и припал к ступеням трапа, будто его контузило.

— Остановите процедуру! — крикнул я уже своим голосом. — Остановите!!!

Меня всё-таки услышали.

Из машины на трап выбежал телохранитель княгини — тот самый лихо-маг Хорхе. Видимо, она сама его и отправила.

Мужчина махнул мне рукой.

— Сюда!

Я вбежал по ступеням трапа, как сайгак, перепрыгнув через контуженного секретаря.

Внутрь салона меня проводил телохранитель княгини, а там, в оборудованном кабинете, я увидел саму госпожу Лаврову вместе с детьми.

Эл сидел на стуле около большой стальной капсулы для процедуры Избавления от магии. Она, как всегда, напоминала мне гроб с проводами. И теперь в этом гробу лежала Ольга. Её глаза были не белыми, а серыми, будто весь свет, что в ней имелся, совсем иссяк. Она постепенно переставала быть артефактом и становилась трупом.

Тагму на плече ей специально оголили, чтобы в капсуле легче было эту Тагму уничтожать, выжигать и вырывать вместе с плотью. Это всегда происходило наживую и даже наоборот, с обостренными ощущениями.

Маг испытывал при этом невыносимые муки, а кто-то даже сходил с ума от болевого шока и магического истощения.

Процедура была подготовлена, но ещё не начата.

Похоже, что прямо сейчас княгиня вместе с сыном прощались с Ольгой, потому что Избавление могло закончиться чем угодно — перед ним все маги были равны.

Увидев, что Ольга ещё жива, а капсула открыта, я остановился и выдохнул.

— Что происходит, господин Ломоносов? — повернулась ко мне оторопевшая княгиня. — Вы так кричали, что даже я вздрогнула, а я обычно не вздрагиваю, даже от пушечного выстрела.

Эл тоже уставился на меня, мертвецки бледный от горя.

— Ты что-то придумал, да? — сразу предположил он. — Ты придумал, как её вылечить? Поэтому тебя так долго не было?

Лаврентий уже успел меня изучить, поэтому понимал, что просто так я не стал бы прерывать процедуру, да ещё таким беспардонным образом.

Я перевёл дыхание.

— Могу я попросить всех выйти? Простите, но это необходимо.

— Зачем, потрудитесь объяснить? — Княгиня нахмурилась: ей моя просьба не понравилась.

— Я не причиню ей вреда. Поверьте мне.

Эл сразу согласился.

— Конечно, мы выйдем. — Он требовательно и сурово посмотрел на мать. — Мы должны ему поверить и дать Оле шанс! Лишить её магии мы всегда успеем!

— Не успеем, она вот-вот умрёт! — повысила голос княгиня.

— Пока мы спорим, шансов у неё всё меньше! — заорал на мать Эл и вскочил со стула на одной ноге. — Выходим, мама! Сейчас же! Лично я поползу отсюда на четвереньках!

Княгиня бросила отчаянный взгляд на дочь.

Наверняка, никогда у госпожи Лавровой не было настолько трудного выбора: довериться какому-то пацану с непонятной силой или лишить дочь магии, пока ещё есть возможность спасти ей жизнь.

— Мама!!! — рявкнул Эл. — Не ты одна тут всё решаешь!

Его слова сработали.

Княгиня велела телохранителю взять Эла на руки, а сама стремительно покинула кабинет, бросив на меня красноречивый взгляд, обещающий только одно: если Ольга не выживет, то меня самого засунут в эту капсулу и будут пытать, пока я не сдохну.

Когда в кабинете никого не осталось, я подошёл к капсуле и склонился над Ольгой.

Она действительно умирала.

— Нет, только не сегодня, фаро-ди, — прошептал я и призвал Вертикаль.

Зелёная сжатая формула панацеи была готова к работе — та, что излечивала от всех болезней.

Я забрал её из ячейки и отправил в грудь Ольги, приложив сверху свою ладонь, будто помогая заклинанию войти в тело и уже никуда не деться.

Рука ощутила приятное тепло и мерный стук сердцебиения.

Примерно через минуту лицо Ольги стало приобретать здоровый оттенок, обозначился румянец, а в остекленевших серых глазах появилась жизнь.

Девушка прикрыла веки и глубоко задышала. Ну а потом из её груди вырвались шесть белых лучей — тонких, но ярких (скорее всего, так выглядело высвобождение душ из артефакта). Лучи погасли почти сразу, и как только это произошло, Ольга пошевелилась, а потом открыла глаза.

Я выдохнул и только сейчас заметил, насколько вспотел от напряжения и тревоги.

Девушка медленно моргнула и посмотрела на меня.

— А ведь это ты — тот самый друг Эла, у которого он ещё не увёл невесту, — прошептала она и слабо улыбнулась.

— И не уведёт, — ответил я и наконец убрал ладонь от её груди.

— А где мама и Эл? Я знаю, они тут были, но вышли. Я хоть и находилась в пограничье, но всё слышала и даже видела.

На это я промолчал, хотя её слова значили, что она видела, как я её излечил. Вертикаль она вряд ли заметила, но вот то, что я что-то сделал, положив ладонь на её грудь — конечно, поняла.

В этот момент позади меня раздался торопливый стук каблуков.

— Оля! Оленька! Девочка моя! — Княгиня кинулась к капсуле и стиснула дочь в объятиях.

Она даже не удержалась от слёз. Плакала, обнимала Ольгу и бормотала, что обязательно сделает ей нательную метку, чтобы никто больше не смог причинить её дочери вред.

Госпожа Лаврова была неисправима в своей тотальной заботе.

Ольга обнимала мать в ответ, а сама смотрела на меня, и по её взгляду было видно, что она помнит всё: и про Кладезь, и про формулу, и про золотую пыль, и про остальное.

— Расскажи мне всё, Оля! — попросила княгиня, вытирая слёзы. — Что ты помнишь?

Ольга нежно провела пальцами по мокрой от слёз щеке матери и прошептала:

— Ничего, мама. Я ничего не помню.

Когда Хорхе привёл в кабинет Эла, то княгиня отошла от капсулы, дав сыну обняться с сестрой.

— Оля! Ну ты учудила! — улыбнулся Лаврентий сквозь слёзы.

Она глянула на его ногу, схватилась за лоб и пробормотала с ужасом:

— Ты неисправим, Эл! Я уже говорила тебе?

— Ты даже об этом мне писала! — засмеялся он. — Но мой друг почему-то подумал, что ты просишь помощи! Он чертовски мнительный, не обращай внимания!

Пока они обнимались, княгиня подошла ко мне, обняла и прошептала на ухо:

— Я не знаю, как вы это сделали, господин Ломоносов, но благодарна вам более, чем навечно. И своей благодарностью я одарю вас с лихвой. Но сейчас скажу вам прямо: теперь я готова мстить на полную мощность и без задержек. И мне почему-то кажется, что за прошедшие два дня вы значительно выросли как маг. От вас веет мощью настолько, что меня будоражит. Мы немедленно вылетаем в столицу. Вы готовы?

Она с уважением посмотрела на меня и замерла в ожидании ответа.

— Вот теперь готов, — ответил я.