Капкан чувств для миллиардера

Глава 32

Тимур

Центр Москвы. Двадцать девятый этаж. Прекрасный вид на город из окон открывается. Именно из-за него несколько квартир в доме на порядок дороже остальных. Я в курсе, потому что квартира Саши, моего сына, находится этажом выше. Возможно, сын дома и так же смотрит в панорамное окно, любуясь ночными огнями. Но я думаю сейчас не о нём: меня волнует ублюдок, валяющийся на полу в соседней комнате. Я вышел, отошел подальше, потому что боялся не удержаться и воспользоваться запрещенным приемом — добить лежачего. Мне мало его страданий, хочется причинять ему боль ещё и ещё. Такую, что способна разум помутить. Хотя… он и без меня уже давно не в этом мире живёт.

У меня снесло крышу. Яростно нанося удары, я чувствовал, что безысходность, поселившаяся во мне пару дней назад, понемногу стала отпускать моё сознание.

Когда-то давно гнев и безудержность чуть ли не испортили мою жизнь.

До определенного периода, за пределами дома я был несносным засранцем. Не было и дня, чтобы я пришел домой с целыми, а не со сбитыми в кровь, костяшками и начищенной рожей. В один из дней мама не выдержала и согласилась с предложением отца отправить меня в военное училище. Как сейчас помню тот день.

Задержавшись, я пришёл домой весь окровавленный. Мог бы сказать, что вся кровь была не моя. Но это будет неправдой. Грязь, пот, моя собственная и чужая кровь… Я был измазан с ног до головы этой смесью ядреной. Увидев меня на пороге нашего дома, мама за сердце схватилась.

Несколько лет мы были в состоянии холодной войны с одним старшаком. В тот день я не выдержал, когда он словесно зацепил Кирилла. Стремительно, с первой же секунды, сбив оппонента с ног ударом левой от плеча, я продолжал его отключать. Нас разняли, но чуть позже, когда он снова открыл свой поганый рот, апперкот с правой снова его опрокинул. В общей сложности затратил я на него минут двадцать, за это время превратив его лицо в месиво.

Во время занятий боксом нас учили воздействовать на противника на ринге, в том числе психологически, заставляя своих противников выбрасывать удары впустую или бегать по рингу. Если ты постоянно уклоняешься от его ударов, оппонент теряет уверенность в себе. После — идет ко дну. Уклоняясь от удара, идешь в контратаку. Двигаешься и бьешь одновременно. Теория контролируемых эмоций. То есть тебе не приходится идти на крайние меры, достаточно вымотать соперника.

Но в тот день я потерял контроль над собой. Как и сегодня.

Разница только в том, что сейчас я был уверен, что с бешенством давно покончено, я научился владеть собой и ситуацией вокруг. Оказалось, слететь с катушек очень легко. Нужен только повод весомый.

Узнать, кто именно Эмму обидел, труда не составило. Плохо, конечно, что система безопасности в поселке не на предотвращение происшествий направлена, а на быстрый поиск мерзавцев. Толку от камер на каждом углу никакого, без надобности их никто не просматривает.

Если бы сученыш не оскалился, дверь мне открывая, я бы, возможно, сдержался. Но это не точно. То, что он сделал, — непростительный, отвратительно гнусный поступок. Я знал, что Глеб не в себе. Наркота и алкоголь ни для кого не проходят бесследно, но я не думал, что выльется его зависимость болью для Эммы. Что бы я чувствовал, окажись на её месте Стелла? Думать об этом не хочется. Я долгое время старался оградить дочь от этой связи. Упустив всё самое важное в её жизни, потерял с ней связь. Дочка привыкла у меня просить только денег, моё внимание ей необходимо только для решения острых социальных проблем. Поэтому, когда папа просит не общаться с плохим мальчиком, Стелла, скорее, наоборот сделает.

Возвращаюсь к Егорову младшему, всё ещё не решив, чего я хочу, — заживо его в лесу прикопать или в клинику запечь, где из него овощ сделают.

Глеб, стоя на коленях, сплевывает кровь на пол.

— Базару нет, я виноват, — без эмоций Глеб произносит. — Ты ведь на этом не остановишься? — Показывает на свое лицо. — По-любому отцу гадить начнешь. Только учти — он в долгу не останется.

Один удар. Хруст кости. Глеб снова на полу лежит навзничь.

Очень легко быть сильным на фоне хрупкой маленькой девочки.

— Как у тебя рука поднялась не то что ударить её — просто дотронуться? — спрашиваю над ним возвышаясь, едва удерживаюсь от того, чтобы пнуть.

— А ты рекомендаций от дочки не получал? — вырывается из него с булькающими звуками. — Мне Стелка сказала, что девчонка любит пожестче. Обманула? То-то она так билась.

В первые секунды на бред от него исходящий внимания не обращаю, пока до меня не доходит, какую именно «Стелку» он имеет ввиду.

Первая мысль — моя не могла. Моя дочка не могла быть жестокой такой. Тем более по отношению к человеку, который ей плохого ничего не сделал.

Глеб в широкой улыбке расплывается, обнажая зубы, кровью залитые.

— Так ты не знал? Я думал, это она тебе рассказала, как скинула мне время и место, где беглянка моя появиться должна. Сказала, что ты уже наигрался, и девочка пока что свободна. Можно попользоваться за плату умеренную…

Он продолжает рассказывать, как встретил Эмму на благотворительном вечере. Как она ему понравилась, но взаимностью не ответила, и он разозлился. И как Стелла согласилась помочь ему с проблемой… по дружбе.

Он серьезно? Оцепенение постепенно покидает меня, уступая место гневу и, как ни странно, опустошению неведомой силы.

Для меня Стелла — маленькая, добрая, весёлая девочка. Представить себе, что она зла кому-то желает, я не могу. Рассказывая мне о том, что у Эммы с Никитой любовь настоящая, показывая их совместные фото и видео, Стелла выглядела воплощением искренности и сочувствия. Или я, как отец, не заметил подвоха?

Я пересматривал их совместные фото, слушал наполненные лаской сообщения, отправленные Эммой Никите, и думал, чувствовал, что подыхаю. За день по тысяче раз передумывая, как же поступлю вечером. Мне хотелось позволить ей быть счастливой и держать рядом с собой тоже хотелось.

Мысль о совершенной ошибке леденит мне кровь и лишает всяческих сил. Вы портили кому-либо жизнь в угоду собственным надуманным убеждениям? Я, видимо, да.

Ничего оскорбительного я Эм не сказал, не обвинял её в неверности, а всё, потому что, форсируя события, подсознательно уже упивался мыслью о том, что прав оказался: молоденькие девочки проводят время со взрослыми мужиками не от чувств великих — причины более приземлены. Мне хотелось верить в то, что придумал сам же. Это очень удобно.

Через час оказываюсь на пороге квартиры дочурки. Открыв мне дверь, она окидывает меня взглядом и тут же отступает назад. Телефон падает из её рук дрожащих. Не думаю, что доселе они видела меня настолько сердитым.

Разговор долгим выходит. Я узнаю для себя много нового. В истерике Стелла на слова не скупится. И как бы это ни звучало ужасно — злорадства своего не скрывает. Гордится тем, что смогла провернуть.

Для себя вывод извлекаю — хорошим отцом для неё я не смог стать.

Когда Эми дверь открывает, её брови слегка вверх подлетают при виде меня. Нет, она за неделю уже привыкла, что с ней, в её комнате, живет клинический псих, то есть я, но тем не менее повод для удивления она находит.

— Сегодня с цветами?! Первый раз не с едой пришёл, — усилием сдерживает смешок. — Девочки расстроятся — привыкли к тому, что ты их подкармливаешь.

Эмма делает шаг назад, пропуская меня в квартиру. Личико её уже почти зажило. Только несколько ссадин напоминают о пережитом ужасе.

— Я доставку еды заказал. Думал, позже приеду, но пробок нет — успел к ужину.

— Хорошо, что ты с цветами пришел, — усмехаясь, Эм произносит. — А то я себя уже почувствовала бабушкой времен Горация, которой нужно дарить только практичные подарки, чтоб не брюзжала.

Делаю глубокий вздох, едва сдерживая улыбку. Эмма — не просто особенная девочка. Она невероятная. Чем больше мы с ней времени вместе проводим, тем сильнее моё впечатление.

Страх поселился в моем сердце и никуда из него не уходит. Страх за Эмму, за её психоэмоциональное состояние. Однако она и в этом меня поразила. День на третий нашего «совместного проживания» малышка проснулась посреди ночи и сказала, что голодна. Встав с кровати и всунув ступки в домашние тапочки, как ни в чем не бывало отправилась есть. С того дня она ни разу не казалась упавшей духом, чего не скажешь обо мне.

Каждый день я продолжаю прилагать усилия, дабы уговорить Эм ко мне переехать, и каждый день она тактично отказывает. Порой кажется, моё присутствие её напрягает, но природная скромность и хорошее воспитание не дают ей возможности мне об этом сказать. Раздираемый противоречивыми чувствами, я не могу давить на неё и оставить одну тоже не могу.

Чувство вины во мне безгранично.

Я, Алина, Стелла. Каждый из нас внес свой вклад в то, что с Эммой случилось. Понимание этого будет со мной навсегда.

— Слабо себе представляю, как должна выглядеть сейчас бабушка времен Горация. Подозреваю, еда ей уже не нужна, — протягиваю Эмме коробку с коралловыми крупными пионами.

Она тут же носиком ныряет в букет. Жадно втягивает в себя их аромат. С замиранием сердца наблюдаю за тем, как её хрупкие плечики вверх поднимаются, по мере того как она делает вдох.

Видел ли я что-то прекрасней? Нет. Эмма — мое наивысшее удовольствие.

Доставка еды приезжает, когда Эмма уходит в свою комнату цветы поставить в вазу.

Много лет я не жил такой — обычной, жизнью. Отторжения нет, но непривычно. Со времен школы трудно вспомнить время, когда я бы накрывал на стол для кого-то, кроме себя. Когда жил с родителями, сервировка стола была обыденностью. Отец нас с братом приобщал к труду с самого детства. Помочь маме не было чем-то зазорным. После в жизни я эту эмоцию не ловил. Сначала училище — кормили в столовке. Позже жил один, потому что Наташа, моя жена бывшая, отказалась ехать со мной по распределению. Много ли надо мужику, который большую часть времени проводил на службе? Столовые приборы я точно на салфеточки не раскладывал.

Спустя час, поужинав, мы с Эммой сидим в её комнате. Она работает, удобно расположившись в своем голубом мягком кресле. Ноги Эм скрещены, на них стоит ноутбук. Спина девушки идеально ровная, при том что она расслабленной выглядит. В этой позе она может часами сидеть за работой. Я тоже делаю вид, что работаю. На деле же непрестанно смотрю на неё.

Откуда у Эммы столько выдержки, чтобы не рявкнуть на меня, ума не приложу, однако она с царственной снисходительностью делает вид, что пристального взгляда не замечает.

Происходящее странно, но по-другому я не могу. В моей башке мысль поселилась: отпущу Эмму из своего поля зрения и с ней непременно что-то случится.

В первые дни она вставала только ежа своего кормить. Видя её неподвижно лежащей часами на кровати, я подыхал мысленно и физически. Мерзкое, въедливое чувство — знать, что из-за твоей ошибки страдаешь не ты сам, а тот, кто тебе дорог. На пятом десятке я с ним познакомился. До этого момента принимать решения и пожинать их плоды было легче.

Вернувшись домой, соседки Эммы просят её выйти и с ними поговорить. Я, и не слыша разговора, знаю о чем речь пойдет. В их комнатах потекли батареи — хозяин (любезно) согласился сделать ремонт.

Разговор девушек выходит коротким. Эмма заходит в свою комнату и, трагически ломая бровь над своим глазом цвета черной смородины, спрашивает:

— Это ведь твоих рук дело? Зачем?

Не дожидаясь ответа, Эмма снова к двери отворачивается, на сей раз, чтобы её прикрыть за собой. У нее руки дрожат. Снова ко мне взглядом вернувшись, она, нервничая, приглаживает ладонями свой белый хлопковый комбинезон.

— А, по-твоему, так может и дальше продолжаться? — взглядом очерчиваю пространство, давая понять, что именно меня не устраивает.

Во мне говорит не снобизм, я просто дожил до того времени, когда собственный комфорт ценится превыше всего. Да и абсурдно жить взрослому мужику в квартире с девочками, когда у него собственного жилья предостаточно.

— Я тебя сюда не звала. Не заставляла быть рядом со мной постоянно, — Эм говорит очень тихо. — Да ты и сам не хотел, пока тебя внезапное чувство жалости ко мне, Тимур, не одолело. Не нравится — уходи. Я тебя рядом с собой не держу. Но ты не имеешь никакого права со мной так поступать! Ясно? — на одном дыхании Эм произносит. — Я два года делаю то, что мое существо отторгает. Но я знаю, ради чего это всё, — чем дольше говорит, тем больше распаляется. — Я не хочу у родных просить денег на жизнь. И от тебя ничего мне не надо. Сделай так, чтоб они не уезжали! — Эм рукой на дверь указывает. — Это ведь ты всё организовал?! Верни всё как было!

Поднимаюсь на ноги и делаю шаг в сторону Эммы. Я прошу её успокоиться и поговорить со мной, всё обсудить, чтобы мы могли услышать друг друга и понять:

— Эмма, пожалуйста. Это важно.

Эмма отрицательно головой качает, выставляя впереди собой (или «вперед» или «перед собой») руки, дескать, ближе не подходи.

— Обсудить… — она невесело усмехается. — А ты со мной обсуждал что-то перед тем, как я в прошлый раз тебе надоела? Что будет со мной, когда тебе снова надоест? Сейчас это мой дом! Я тут живу. В этой самой квартире, и меня всё устраивает. Ты меня спросил, хочу ли я что-то менять? Можешь не утруждать себя, я и так отвечу: нет, не хочу!

Её привычная смиренная покорность к чертям разлетается, и я впервые вижу совершенно иную Эмму.