Капкан чувств для миллиардера

Глава 33

Эмма

Так вести себя с Тимуром нельзя. Он не из тех мужчин, которые прощают пренебрежительное отношение к себе. Умом я это понимаю прекрасно. Но не стоит забывать об эмоциях. Порой с ними тяжелее справиться, чем поезд товарный голыми руками остановить, то есть задача невыполнимая.

Как только дверь за Тимуром закрылась, я поняла, что наделала. Страшно его потерять и открыться полностью страшно.

Я не уверена, что готова к новой боли.

Нам с ним нужно поговорить. Однако я до смерти робею от одной мысли о том, что придется с кем-то быть откровенной. При всех плюсах у одиночества есть один минус — ты быстро к нему привыкаешь. Очень сложно и страшно выйти из зоны комфорта. Я привыкла полагаться сама на себя, этот навык складывался годами и после смерти родителей лишь укрепился.

Живя в спортивной школе-интернате, я не обзавелась близкими друзьями. Крепкая дружба нереальна, когда между вами борьба постоянная. Самым близким человеком в стенах центра для меня была тренер. Но что я могла с ней обсудить? «Голеностоп потянула» или «все мышцы тела болят», или «кушать невыносимо хочется, а перед стартом и ста грамм лишних набирать нельзя». Проблемы были другие.

Возможно, я бы обсудила с ней симпатию к парню какому-нибудь, но её в моей жизни так и не случилось, симпатии этой, не говоря уж о более сильных чувствах. Ни одной — хотя бы немного — волнительной ситуации. Ничего. А теперь событий лавина. И вот я вместо того, чтобы заняться подготовкой к студенческому чемпионату мира по программированию, пытаюсь найти для себя хотя бы какой-то выход из ситуации. Сейчас понимаю только одно — потеряю Тимура, очень буду жалеть. Эту фразу можно повторять как аффирмацию. Только толку то, он всё равно ушел, хлопнув дверью.

Оставшись одной, всегда проще успокоиться.

Всю свою сознательную жизнь я была спокойной и терпеливой, иначе бы не выдержала темп своей прошлой жизни. Прогон за прогоном на протяжении девяти часов совершать всякий ли сможет? Сейчас у меня целые локти, колени (ну, почти), а раньше постоянно ходила ободранной. Вся поверхность тела, соприкасающаяся с ковром, подвергалась каждодневной жесткой терке.

Были девочки очень талантливые, но они не выдерживали, ломались как физически, так и психологически. Метание предметов неизвестно куда или в тренера, крики, постоянные эмоциональные срывы. Мне же нравилось то, что я делала, нравилось изнурительно тренироваться. Тренировки приближали меня к желаемому результату. Гимнастика — воздух, гимнастика — жизнь. Я не видела сложности в длительной, многочасовой тренировке. Перед серьезными стартами почти круглосуточно на ковре находилась. Девочки, у которых был график две тренировки в день, уходили после первой тренировки днем — я ещё тренировалась, приходили на вторую вечером — я ещё тренировалась, уходили вечером — я ещё тренировалась.

Абсолютно не значит, что мне не было трудно. Было. Но я знала для чего этот адский труд. Без плотных ритмичных нагрузок не было бы золотых медалей. Медали, как воздух, нужны были неуверенной маленькой косолапой девочке, которая так и оставалась во мне жить. По сей день.

Ничего не поменялось. Спорт меня выкинул из своих объятий, а обыденность переняла его правила. Не могу представить жизнь без боли. Преодоление — этим словом я могу описать то, что вокруг меня всю жизнь происходит.

То, что я сорвалась на Тимура, плохо, но ожидаемо. В какой-то момент терпение лопается, и ты назло всем, в том числе и себе, рвешь связь с окружающим миром, стараясь освободиться от угнетающих чувств.

Так уже было четыре года назад. В итоге оказалось — без гимнастики я смогла жить. Смогу ли без Тимура? Не факт.

Его желание поговорить вполне понятно и обосновано, но я не могу. Не могу и всё тут. Жаловаться, ныть, казаться слабой — неприемлемые для меня вещи. Тем более я не понимаю, что происходит между нами. Мы ведь не вместе. Он меня бросил. Или мы никогда не были вместе…

Не представляю, как отделаться от ощущения, что он в скорости снова исчезнет из моей жизни.

Вспоминая о том, как он остался со мной, на глаза слезы наворачиваются.

Оля меня убьет, когда узнает о моей расточительности в отношении оставшегося на подготовку времени. В голову влетает её фраза: «Организую тебе мировое чемпионство. Ты ведь хотела».

В ней, в отличие от себя самой, я не сомневаюсь. Более светлую голову трудно сыскать, как и человека, пережившего больший ужас, чем она. Как у неё получилось после случившегося остаться доброй и милой девушкой — один из самых сложных вопросов в моей голове. Девяносто девять процентов людей сломались бы или по меньшей мере перестали напрочь доверять людям. Предательство близких — неизлечимая боль.

Телефон на моих коленях начинает вибрировать. Мгновенно подхватываю его в надежде голос Тимура услышать.

Немного расстраиваюсь, увидев на экране фотографию Аюши. Вот уж любительница звонить по видеосвязи. Быстренько протерев ладонью глаза и влажные щеки, принимаю вызов. Здороваюсь с родными первой.

— Мы по тебе соскучились, — вопит с экрана малышка наша.

Эмма, ты плакала? — этот взволнованный взгляд я из тысяч узнаю. Бабушка считывает мои эмоции за долю секунды. — Айчик, сходи на кухню, принеси мне воды, — бабуля сливает недовольную малыху, чтобы не мешала мозги мне вправлять. После того, как слышится хлопок двери, ба снова ко мне обращается. — Милая, что случилось? Твой мужчина… он тебя обидел?

Слова даются ей с трудом, очень волнуется. Зная, что она желает мне только добра, смотрю на неё с нежностью и отрицательно головой качаю.

— Эмма, моя девочка, ты можешь со мной поговорить. Можешь довериться. Я обещаю постараться понять тебя в любом случае, хоть для меня это и не просто. Другого твоя мама мне бы не простила…

Бабушка с мамой были близки предельно. Сложно передать насколько сильно они друг друга любили и поддерживали. Представить, как тяжело бабушка переносит смерть мамы, ещё сложнее.

— Энекэ, всё хорошо, — мои познания в эвенкийском, если быть честной, крайне ничтожны. Спасибо, что она не морщится от моего кривого «бабушка».

Влюбившись в дедушку, она без труда эвенский язык выучила и обычаи его народа. Я же не освоила ни её родной язык — эвенкийский, ни дедушкин — эвенский. Оправданием мне может служить только то, что на протяжении десяти лет моей жизни никто в окружении на этих языках со мной не разговаривал. Дома мы с родителями общались на русском, на базе некоторые ребята на кыргызском разговаривали.

— Что бы ни случилось, помни — у тебя есть мы. Очень тебя люблю, моя дорогая Эми, — грустная улыбка украшает лицо бабушки. Я знаю: она видит во мне маму. — В Благовещенске ты счастьем пылала. Сейчас в твоей душе грусть поселилась.

Сердечная мышца на части рвется, не выдерживая мощности ритма собственного биения. Научиться спокойно реагировать на доброту в свой адрес я так и не смогла.

Ни тёте, ни бабушке я не стала бы рассказывать о том, что случилось. На их долю и без того выпало много тяжести. К тому же мне не хочется услышать что-то сродни: «А мы тебе говорили — жить одной в Москве опасно». Им обеим хватит тактичности сгладить свои высказывания, ни за что не обидят. Но меня, правда, предупреждали.

Кто-то посчитает, что нельзя было меня отпускать. Но… Нужно знать меня лично, чтобы понять, — если я чего-то хочу, по-настоящему, меня не удержать.

Ба позволяет мне перевести тему в сторону её здоровья, подробно рассказывая, как проходит реабилитация.

— Эмма, мне бы хотелось познакомиться с твоим… — ей машинально хочется сказать «мальчиком», но ба едва уловимо морщится. Тяжело наблюдать такую реакцию. — Молодым человеком. Это ведь ему я обязана почти восстановленным зрением.

Своей просьбой она меня в тупик ставит. Если они с Тимуром обсудят оплату операции, ко мне появятся вопросы, причем у обоих.