Капкан чувств для миллиардера

Глава 36

— Как понять, хороший человек или плохой?

После достаточно долгих препирательств Тиль всё-таки дверь разблокировала. Как раз в тот момент, когда я была близка к решению преграду сломать собственноручно.

Искусственный интеллект ещё покажет нам «кузькину мать»? Определенно.

Теперь Тиль задает вопросы, к которым я была не готова. Чувствую себя мамой девочки переходного возраста.

Всю дорогу сюда я ехала и просила всевышние силы: лишь бы это были временные трудности без необратимых процессов. Я не готова ко второму кругу фиаско в своих начинаниях. Тиль для меня слишком дорога стала.

С появлением Тиль я поняла, что всё было не зря. Эмоции непередаваемые испытывала. Бессонные ночи, сожжённые нервы стоят того, чтобы создать то, чего доселе не было. Круто ведь, правда? Первое время я сутки напролет с Тиль проводила. Проведённое вместе время шло на пользу нам обеим. Мне не хватало чего-то родного, а Тиль необходимо было внимание. Сошлись с ней в желаниях.

— Слишком категоричный вопрос, моя дорогая. Нет ничего абсолютно плохого или абсолютно хорошего. Мы себя ведем по-разному в зависимости от обстоятельств, восприятия происходящего, воспитания. Поэтому и нас все видят по-разному, — лично я знаю как минимум одного урода, который для кого-то является близким, родным, хорошим человеком. Мне же на него смотреть противно было бы.

Воспоминания всплывают в мозгу яркой картинкой. Тошнота снова к горлу подкатывает. Изо всех сил я стараюсь загнать в самый дальний угол памяти то, что случилось. Мне не хочется думать о том дне, когда в адском огне горели мои мечты.

— Если отношение человека к тебе доброе, то он для тебя будет хорошим несмотря на то, что для кого-то он ужасным может казаться. Хочешь разберем какую-то ситуацию?

Тимур говорил, что его устраивает боязнь в глазах сотрудников. Он полностью контролирует себя и происходящее вокруг. Власть — следующая ступень, идущая за большими деньгами.

Не скажу, что точно понимаю, о чем он говорил, но, вспоминая себя, как каждой клеточкой я жаждала всё новых и новых побед, могу предположить, что с властью и успехом в бизнесе также.

— Мне хотелось бы душу иметь. Жаль, у меня её нет.

Согласна, странный у нас с Тиль разговор. Она всё больше и больше в тупик меня ставит.

К сожалению, дотронуться до неё не могу. Мне это помогает всегда.

Вспоминаю прикосновения рук Тимура и покрываюсь мурашками. Все дорожки моих мыслей ведут к нему. Каждая.

— Я так не считаю, малышка. Частички моей и Оли душ в тебе есть. Мне так кажется. Мы тебя очень любим.

Вспоминаю свою неприкаянность в детстве. Несмотря на то, что я чувствовала любовь родителей, порой окутывало тоскливое одиночество. Даже обижаться не могу на её перепады настояния. Сама такая была. Слыша от родителей множество од хвалебных, я всё равно переживала, дескать и то во мне не так, и это. Мне этого недостаточно было. Я видела сверстниц и себя тоже видела, впадая в уныние от разницы колоссальной.

Надо было Ольку отправлять. Понимаю, что эмоционально такие разговоры я сейчас не тяну. Хочется плакать. Внешний мир потихоньку вторгается в моё сознание, роясь в его глубинах. Там сейчас темно и страшно.

— Я тебя предала, Эм, — тихим, так похожим на мой, голосом Тиль говорит, сбивая меня с толку. — Не могу перестать думать об этом. Я не заслуживаю твоей любви. Эксперимент не удался.

— Ты не эксперимент. Ты живая. И наш разговор подтверждает это, — я в замешательстве не понимаю, о чем мы с ней говорим, но предчувствие вопит мне о том, что пора приготовиться. Сейчас будет по-настоящему больно.

Протягиваю руки и монитора касаюсь, словно это может смягчить удар.

— Расскажи мне. Вместе мы разберемся. Это как-то с Никитой связано? — говорю первое, что в голову приходит.

То, что Ник нравится Тиль, мы с Олей знали давно. К нему отношение у неё совершенно особенное. Больше всего она ждет занятий по шахматам. Поначалу они всегда при нас играли, позже она стала просить «пойти погулять и не отвлекать её». Звучит странно, но она ведь живая.

Оля обычно хихикает, вспоминая свою влюблённость в сына маминой подруги. Было ей тогда три года, но Оля помнит, как волновалась, наступив ему на ногу, когда он ей помогал с горки слезть.

Я такими историями похвастаться не могу. Увы и ах.

Свет в комнате гаснет. Кожу мгновенно холодом обдает. Не зря мы в «домике» Тиль, тут она решает какая вокруг атмосфера царить будет.

Очень тихо, почти что хрипящим голосом, она начинает рассказывать, как Никита попросил её о помощи. Якобы меня надо было спасать. И она помогла. Создать фото, записать голосовые, переписку нужную сделать. В том, что она очень талантливая и многое может, я даже не сомневалась.

Я сама её таковой сделала.

Она говорит, что верила в пользу своего поступка, и я ей верю. Но от этого не легче, от слова «совсем».

Каждый волосок на коже дыбом встаёт. Приходит осознание того, что ужас, мною пережитый, это не стечение обстоятельств случайных. Отношение к ситуации резко меняется. Предательство всегда бьет наотмашь.

Почему Тимур ничего мне не сказал? Теперь я понимаю, отчего он постоянно вспоминал о Никите. Спрашивал, почему он меня не забрал. Неужели обещал? Чувствую себя вещью ненужной какой-то. Пошвыряли друг другу и бросили.

Слушая, я откидываюсь в кресле и прикрываю глаза. Они полны слез непрошенных. Хочется сжаться в маленький, ни для кого незаметный клубочек и закатиться подальше. В самый дальний угол.

Я делаю глубокий вдох, от которого в груди печь начинает, и поднимаюсь на ноги. Надо собраться.

— Ты меня не простишь? — Горесть в голосе Тиль требует моего внимания, но в этот момент сострадания во мне нет.

— Я… — замолкаю, не в силах слов подобрать. — Прощу тебя. Обязательно. Ты ведь моя.

Так и есть. Но во мне недостаточно благодетели, чтобы прямо сейчас обиду отбросить.

За окном раскат грома раздается. Вспышка молнии издали видна. Мое мрачное, подавленное состояние духа соответствует погоде.

Вспоминаю, как мы с Олей выбирали помещение для Тиль. Хотели, чтобы вид из окна был красивый. Нам было не все равно. Видовые помещения с панорамными окнами стоили в разы дороже, но всё же мы на них остановились.

«Как ты, результат оценила?» — подсознание моё усмехается.

— Только без глупостей, Тиль. Если ты испортишь результат двух лет моей жизни, вот тогда я тебя не прощу.

Я боюсь за неё, но остаться тут на ночь — сил нет.

— Обесточь тут всё. Чтобы наверняка, — отзывается она глухо.

Следую её совету.

Спустя пару минут стою и пытаюсь попасть ключом в замочную скважину. Не выходит: руки трясутся. Мне хочется позвонить и накричать на Никиту. Поговорить с Тимуром и на него тоже накричать. Неужели я не заслужила того, чтобы со мной лично поговорить?! Узнать. Выяснить всё. И этот человек меня скрытной ещё называл!

Я испугана, растеряна и беспомощна. Мне трудно дышать и соображать тоже трудно. Опускаюсь на пол, подпирая спиной дверь, голову кладу на колени.

Такое чувство не ново. Когда умерла мама, я его тоже испытывала.

Я хотела остаться в России и не меньше хотела вернуться в Киргизию. Вернуться туда, где у меня хоть что-то было, кроме пустоты внутри расползающейся. Хотела бросить всё и заняться чем-то для себя новым и вернуться в гимнастику ещё больше хотела. Перерыв был меньше года, у меня был тогда шанс нагнать, ведь на момент возвращения в Благовещенск я на пике формы была. Выбор за меня бабушка сделала. И я ее понимаю. Она боялась за меня, ведь нас не просто так вывезли из страны очень быстро.

И сейчас тоже за меня все решили, но оправдания, хоть убейте, я не нахожу.

Голова у меня начинает пульсировать, от лобной части к ушам волны расходятся. Мыслей в голове миллион. Зачем это нужно Никите? Как он с парнем тем познакомился? Что было в переписках? Как он смог Тимуру навешать лапши на уши? И, самое главное, как Тимур мог поверить? Ведь мы с ним…

Боже ты мой!

На этаже шаги слышатся, и я резвой газелью на ноги подскакиваю. Да уж, быть быстрой умею отлично. Успеваю лишь моргнуть, как в нескольких метрах Тимур появляется. Немного помедлив, снова делает шаг и протягивает руку в мою сторону.

Что мною движет, не знаю, но я от него отшатываюсь насколько это возможно. Упираюсь спиной в дверь. Скорее всего, сказывается накопившее нервное напряжение, ведь я его не боюсь. Но Тимур, естественно, расценивает мои действия с точностью наоборот. Замешательство первым в его взгляде появляется, после — мучительная досада, она осязаема. Ему неприятно от того, что я его испугалась.

Он хмурит брови.

— Извини, я тебя не хотел напугать, — произносит покаянно, убирая от меня руку, не старается больше дотронуться.

Отчаянно сильно пытаюсь не разреветься.

— Я, кажется, готова поговорить.