Капкан чувств для миллиардера

Глава 40

Художественная гимнастика — самый красивый вид спорта и один из самых жестоких. Если не самый.

Маленьких девочек приводят подровнять ножки, поправить осанку, научить чувствовать музыку и грациозно двигаться под неё. Легкость и непринужденность каждого жеста развить.

Что же на деле происходит? Они попадают в самую настоящую душедробилку.

Закаляют свой характер в тяжелейших условиях или ломаются. Поверьте, не каждая девочка способна выдержать ежедневное планомерное моральное угнетение.

Сейчас гимнастика стала медийным видом спорта. В сети полно информации, интервью, документальных фильмов. Смотрели? Если да, думаю были удивлены. Если нет, у вас всё впереди.

Несмотря на сумасшедшее психологическое давление, самый главный из полученных навыков — безоговорочное чувство собственного достоинства. Парадокс: ежедневное преодоление себя через моральный прессинг его тренирует первоклассно. Это как с глиной. Она тоже после обжига изменяет свои физические свойства, крепче становится, устойчивее. Происходит процесс стабилизации.

Если бы не сверхнагрузки и заломы в прошлом, сейчас бы я навряд ли так легко перешагнула через происходящее.

Не чувствую себя грязнее, хуже или никчемнее после случившегося. Я точно такая же, как и была «до». Внешне так точно.

Что происходит внутри? Я до конца понять не могу. Как и Тимура не понимаю…

Если сперва мне казалось, что он отстраненностью себя наказывает, то сейчас вовсе запуталась. Что-то в нём изменилось. Мы отдаляемся. Я делаю шаг навстречу, он отстраняется. Не уверена, что выдержу долго так.

Прикрываю глаза.

Совсем не о том мои мысли. Ругаю беззвучно себя. Никуда не годится.

Чувства всегда так? Другой человек, мысли о нём, навсегда в голове поселяются?

— Одиллия, очнись! — почти что кричит мне на ухо Оля, хватая за плечи, трясет.

Аналогия с персонажем «Лебединого озера» в голове Оли родилась не случайно. Во-первых, я темненькая. Максимально возможно. Во-вторых, я ей рассказывала о своей юности. Когда мы приезжали в новые города, девочек всегда возили на экскурсии. Хотя бы короткие. Я же… Угадаете? Правильно! Оставалась в зале сделать пару прогонов.

Исключением были города, в которых кипела театральная жизнь.

Венская государственная опера. Парижская опера. Мариинский театр. Новосибирский государственный академический театр оперы и балета.

В общем слаба я на… театры. Факт из разряда «мало кто знает».

— Свожу тебя в Мариинку… Если вести себя хорошо будешь, красавица, — последнее слова Оля произносит с жутчайшим акцентом.

Мы с ней и Петей вчера прилетели в Питер. Не знаю как они, но меня дрожь пробивает. Студенты МФТИ не выигрывали чемпионат мира по программированию. Были третьими, входили в пятерку. Выигрышей нет. Ответственность жуткая.

— От тебя корвалолом несет? — Оля ладошкой воздух к носику своему подгоняет. Засранка.

— Это тебя несет в пучину болтовни не по делу, — рожицу строю, имитируя оскал. — Мне молчаливая версия тебя нравится больше.

— Девочки, не ссорьтесь, пожалуйста, — просит нас Петя умоляющим тоном.

Оно и понятно. Во время соревнований комп у нас будет один на троих. Если слаженность команды потеряна, жди беды. Проигрыш по штрафному времени не очень приятен.

Проигрыш вообще неприятен. Любой. Главное не победа, а участие? Нет, поверьте, те, кто хоть раз побеждал, так не думают.

— Эмма, к тебе приехали. Десять минут, — в зал тренер наш тренер заходит. Александр Ильич. Улыбчивый дедушка, способный взглядом дыру в лбу пробить и болтиком дырочку приукрасить. — Закорская, живо. Петр закончит — ты следующая садишься. Время пошло.

Обычно он не разрешает от тренировки отвлекаться, значит — Тимур. Он обещал мне приехать.

Впервые я не уверена, что хочу его видеть. Почувствую холод и расстроюсь.

Нервоз по коже иголками острыми разносится. Я хочу ему нравиться, но чем больше стараюсь, тем хуже результат.

Замираю около выхода с протянутой к дверной ручке рукой. Так волнительно, что подташнивает. Я, будучи пьяной, к нему приставала. Ужасно звучит? Определенно. Хуже только, что он отшил меня. В душ и спать, как ребенка. Обидно до слез. Я всё помню, но лучше бы забыла. У нас и так наперекосяк идет, а я лишь усложняю.

Что не так? В лоб спросить у него духу мне не хватит. Только в присутствии Тимура я так безвозвратно теряюсь, и тут дело не в скромности.

Вот и сейчас, выхожу из-за угла в коридор и задеваю угол стены плечом. Как же больно! Сжимаю ладонью место ушиба и на месте прыгать начинаю.

Твою ж!

«Эмма, блин! Стоит появиться Тимуру поблизости, как ты начинаешь вести себя нелепо. До одури!» — отчитываю себя, растирая место удара.

— Ребенок! Тебя вообще оставить наедине с собой нельзя, — Тим словно из-под земли материализуется. Обнимает меня. Гладит по спине очень нежно. Жалея.

Нежность в его голосе меня из колеи выбивает. Окончательно путаюсь в своих ощущениях. Что происходит между нами? Как разобраться? То от него холодом веет, то невозможно прикоснуться, не обжигаясь. Для меня слишком сложно. Нужно яснее.

«Так. Стоп. Эм, берем себя в руки. На ближайшие три дня мысли в твоей голове будут жить исключительно иные. Иначе ты себя не простишь».

Не прощу. Проигрывать, зная, что сделал не все возможное для победы, невыносимо.

— Ты нашел время приехать. Я очень рада, — встаю на носочки и тянусь коснуться губами его щеки.

Присутствие Тимура критические ситуации вызывает. Все слишком остро. Его запах, прикосновение, дыхание. Всё сводит с ума. Мне нещадно хочется разбиться об скалы, но он не даёт.

— Я тебе обещал. — Он мягко проводит костяшками пальцев по моей скуле, глядя при этом в глаза.

Вот. Это мой Тимур. Бывает другой, тот, которого знает множество людей: холодный, сдержанный, отстраненный. Перепад температур будоражит и не всегда в приятном смысле.

— Сегодня у нас полный прогон. Я освобожусь часа через три…

Тим взглядом меня обрывает.

— Эми, я ненадолго. Только увидеть тебя. Через сорок минут самолет. Из Барнаула постараюсь успеть вернуться к финалу.

Огонёк внутри гаснет. Ускользает от меня так же, как и тот, кто его зажигает.

Хочется раскапризничаться по-детски глупо и шумно. Но нет, я всегда себя сдерживаю. Мой тренер говорил, что пружина когда-нибудь лопнет и не поздоровится всем окружающим.

— Хорошо, — нехотя убираю руки с его груди и пытаюсь отстраниться.

Тимур через нос выдыхает.

Сильно его напрягает общение с малолеткой? Думаю, да. Ему нравится четкость и распланированность без излишней возни. Для меня это стало понятным ещё в командировке, в Харбине. Приторные облизывания, как и утомительные демагогии Тимуру претят.

— Если что-то понадобится, ты сразу звонишь. Поняла?

Киваю в ответ.

— Без охраны не ходишь по городу, — напоминает.

Снова киваю, не глядя на него. Хотелось бы поспорить. Он мне так и не сказал, зачем мне охрана. Усмехаюсь своим мыслям. Полный ведь бред.

— Эм, — Тимур обхватывает пальцами мой подбородок. Дергает вверх, заставляя смотреть четко в глаза. Движения жесткие, почти раздраженные. — Я не шучу. Никуда без охраны не ходишь. Поняла меня?

Замираю, пытаясь эмоции его уловить. Лицо непроницаемо, но во взгляде буря зарождается. Природу её я понять не могу.

— Я жду ответ, — почти что чеканит.

— А если скажу, что не поняла? — они мне не мешают, по сути, но как же бесит тон приказной!

Зачем я его провоцирую? Вопрос риторический. Ответ на поверхности. Это обида. Не только на него. На себя тоже. Я хочу, чтобы у нас всё было иначе, а как изменить, не знаю.

— Эмма, пожалуйста, — устало произносит Тимур, глаза его, напротив, зажигаются. — Не заставляй меня тебя обижать.

Да ну? Неужели не понимаешь, что и так меня обижаешь, постоянно отталкивая?

Когда он вскорости после случившегося появился на пороге моей квартиры, я подумала: из жалости. Но дни шли, а он, несмотря на свои возможности и статус, продолжал оставаться со мной, спать на жестком диване, делить ванную комнату со стайкой шумных девчонок, делая вид, что ничего сверхъестественного не происходит. Другой нанял бы мне психолога и отмахнулся. Меня на плаву надежда поддерживала. Но сейчас, по мере того как он отдаляется, она тает.

Может быть, он устал, а может, уже надоело возиться со мной.

— Буду вести себя благоразумно, — выдаю на грани обреченности.

— Умница, — Тимур губами прижимается к моей голове. Под его дыханием волоски дыбом встают. Даже нехотя я продолжаю остро на него реагировать. Надо учиться, вернее, вспоминать прошлое умение жить без него.

Мы сдержанно с ним прощаемся, тоска внутри разрастается. Напоминаю себе: остался последний рывок, нельзя запороть чемпионат. Абстрагироваться и идти к своей цели. Это сложно, когда кожа горит от чьих-то прикосновений.

Смотрю на Тимура, стараясь запомнить любимое мною лицо в мельчайших подробностях.

Слышится скрип двери. Сейчас Александр Ильич мне словесную взбучку задаст.

Ошибаюсь. Оборачиваюсь и вижу Никиту.

Почему именно сейчас? Неужели не нашлось другого времени, он ведь в курсе, как для меня важно сейчас собранной быть.

Не смотрю на Тимура, не касаюсь его. Но меня едва с ног не сбивает волна плохо скрываемой ярости и отвращения. Ник тоже чувствует, мгновенно бледнеет. Цвет его лица нездоровым становится.

— Привет, Эмма. Хотел тебе удачи пожелать, как ты мне всегда, — он нервничает, плохо это скрывая.

Я грустно усмехаюсь. Перед крупными, да и университетскими партиями, старалась его поддержать. Ну не дура ли? Кому оно надо? Перешагнут и дальше пойдут.

«Каждый о себе думает только. Пора это, Эмма, запомнить!»

— Мы можем поговорить? Пару минут. Я знаю, что торопишься, — просит с надеждой Ник.

У меня вопрос к нему один — зачем? Неужели такое удовольствие доставляет портить чью-то жизнь. Еще и мою Тиль светлую в это впутывать.