Княжна биржи

Глава 10. Возврат долга

Утро в тереме начиналось тихо: печь трещала, Маша разливала кашу по деревянным плошкам. Запах варёного зерна был простым, даже бедным — но Варе он ударил в грудь так, что дыхание сбилось. Перед глазами вспыхнула облупленная столовая детдома: длинные столы, жидкая манка, вечно пустой хлебный ящик. Чужие ложки стучали о миски, в животе было пусто. Тогда, ещё девчонкой, она дала себе клятву: «Никогда больше такого не будет. Я добьюсь, чтобы у меня всегда был выбор. Чтобы я никогда не просила и не голодала».

Она добилась. Она сидела за мраморными столами в Дубае, пила кофе из тонкого фарфора, подписывала сделки, где цифры шли на миллиарды. Но именно здесь, в княжьей избе, с глиняной миской перед собой, голодное детство вдруг оказалось ближе, чем всё то золото и стекло.

Варя встряхнула головой, отгоняя воспоминание.

Она ждала. Сердце стучало так, будто само хотело услышать, что скажет Тихон.

Домовой появился, как обычно, не открыв двери — будто из щели в печной трубе выкатился, встряхнул бороду, фыркнул золой. За ним — шорохи, тихие, чужие. Варя уловила, что сегодня он пришёл не один: за его спиной мелькнули крошечные силуэты других домовых.

— Ну что, княжна, сеть пошла, — довольно сказал Тихон, почесав пузо. — Все, кто под крышей живёт, глаза распахнули.

Он уселся прямо на лавку, вытянул ноги. Варя кивнула:

— Говори.

— У Боримира, — начал он, — мехов — горы. В подвалах сыро, но они завёрнуты в холсты. Слуги таскают, прячут, а хозяин ещё и попам раздаёт серебро. Мол, «я душу Северии спасаю». А сам душу в сундуки закладывает. Домовой его говорит: каждую ночь свечей жгут больше, чем хлеба в печь кладут.

Маша перекрестилась. Варя же отметила про себя: лицемер. Значит, можно ударить и словом, и делом.

— У Ратмира, — продолжил Тихон, — хлеба в амбаре — завались. Лари полны, а дружина его сыта, стрелы у них ровные, коней кормят овсом. И ещё одно: домовой шепчет, что сам боярин с вольными говорил. Серебро им сулил, чтобы обозы княжьи не шли, а его шли.

Воздух в комнате стал холоднее. Варя сжала пальцы: вот он, настоящий враг. Не просто вор, а тот, кто плетёт сеть.

— Светозар… — Тихон почесал макушку. — Тот ворует мало. Домовой говорит: всё тащит в дом. У него дочь хворая, хлеб мягкий ей несёт. Уставший он, будто не жить, а дожить хочет. Не богатством держится, а страхом за семью.

Варя опустила взгляд. Здесь было не всё так просто.

— А ещё… — Тихон ухмыльнулся. — У боярыни Дарьи, жены Всеслава, в сундуках не серебро, а камень. Подменила мешки — чтоб муж думал, что добро на месте. А ночью к соседям возы ходят. Домовой чуть с ума не сошёл: у неё мехов уже больше, чем людей в селе.

Маша фыркнула:

— Вот так всегда, княжна. Мужики думают, что держат дом, а бабы тихо воруют.

— У кого ещё? — спросила Варя.

— Да много где, — отмахнулся Тихон. — Один боярин лошадей прячет, чтоб не отдавать в дружину. Другой зерно мышам скармливает, лишь бы соседу не досталось. У всех свои хитрости. Но сеть видит. Теперь ты знаешь: казна пуста, потому что каждый жрёт по кусочку.

Варя медленно выдохнула. Перед глазами вспыхнула карта — не та, что в артефакте, а собственная: амбары, подвалы, сундуки. Узлы воровства тянулись, как гнойные язвы.

Она подняла голову:

— Значит так. Сегодня — дружина. Хлеб и овёс идут туда. А дальше… будем вычищать гниль.

Тихон довольно хмыкнул.

— Сеть скажет, где копнуть. А дальше твоё дело, княжна.

В тереме было тихо: за окнами тихо моросил весенний дождь, в печи потрескивали угли. Варя сидела во главе стола. По правую руку — Радомир, суровый, мрачный, как скала. Слева — Маша, с тревогой в глазах. Тихон появился, как всегда, из щели у печи: встряхнул бороду, осыпал пол золой, ухмыльнулся.

— Ну что, княжна, глаза под каждой крышей, как ты велела. Всё вижу, всё слышу. — Он довольно похлопал себя по пузу. — Бояре спят, а их тайники мне сны рассказывают.

Радомир нахмурился, словно от тухлого запаха.

— Ты хочешь сказать… — он перевёл взгляд с Тихона на Варю. — Ты заключила договор с домовым? С этой тварью?

— С духом, — поправила Варя спокойно. — Дух дома знает, что в доме творится.

Воевода сжал кулаки.

— Княжна, это безумие. Мы веками держались стали и клятвы, а ты… с нечистью шепчешься.

Тихон хмыкнул, довольный, как кот.

— Не шепчется она, а договаривается. Слово — крепче железа. А сталь ржавеет, Радомир.

— Так, тихо, — заговорила Варя. — Тихон принес вести. У каждого боярина — тайники. Серебро, меха, зерно. У кого-то в подвалах, у кого-то в ларях. Всё украдено. Вопрос: как забрать обратно?

Радомир сразу стукнул кулаком по столу.

— Силой. Войско за ними пойдёт, откроем сундуки и амбары — и всё. Народ только спасибо скажет, что сыты будут.

Маша покачала головой.

— Народ скажет другое. Что княжна грабит своих. Бояре потом шептать будут: мол, Варя сама воровка, раз чужое себе берёт. Силой — не выход.

— Ночью можем всё унести, — лениво бросил Тихон, ковыряя в золе палочкой. — Домовые умеют. Зерно ссохнется в мешках, сундуки опустеют, меха моль подъест. А хозяева только креститься станут, да думать, что сама земля им мстит.

Радомир резко обернулся к нему.

— Ты хочешь сказать, княжна будет крысиным колдовством править?

Тихон ухмыльнулся.

— Не крысиным. Домовым. Мы можем не только видеть. Мы портим, если надо: молоко скиснет, хлеб зачерствеет, лошади зачахнут, если хозяин упрямится. Мы — глаза и зубы дома.

Маша побледнела.

— Так люди и вовсе испугаются, княжна…

Варя подняла руку, остановив их. Голос её был ровный:

— Силой нельзя. Тайно — тоже нельзя. Люди должны видеть разницу: не я ворую у бояр, а бояре возвращают украденное.

Она повернулась к Тихону:

— Но твои слова я слышу. Это рычаг.

И к Радомиру:

— И твои тоже. Дружина ждёт хлеба.

Все замолчали. Варя выпрямилась:

— Значит так. Мы устроим не обыск и не налёт. Мы устроим совет. Каждый боярин явится. Я назову им прямо, что у кого где лежит и сколько. Они будут знать: я вижу всё.

Радомир нахмурился.

— А если не признаются?

— У них будет выбор, — Варя холодно усмехнулась. — Вернуть в казну всё добровольно и получить защиту и участие в новых делах. Или упрямиться — и тогда домовые сделают так, что добро само сгниёт у них в закромах.

Тихон довольно хмыкнул.

— Во, вот это по-нашему! Пусть сами решают: отдать или потерять втридорога.

Маша медленно кивнула.

— Народ увидит, что это справедливо. Что княжна не берёт силой, а ставит правду на первое место.

Радомир смотрел на Варю долго, как на загадку.

— Ты не воюешь мечом, княжна. Но ты воюешь так, что я и слов не нахожу. Но, может быть, именно это и нужно Северии.

— Это не война, — сказала Варя. — Это расчёт. И завтра бояре увидят, что казна помнит всё.

Гридница гудела, как улей. Бояре сидели длинными рядами, кубки стучали о столы, гул голосов перекрывал даже треск факелов. Запах вина, дыма и пота висел тяжёлым облаком.

Когда Варя вошла, шум не стих — он изменился, будто гудение улья.

— Смотрите-ка, и ходить научилась, — прищурился один.

— Теперь, глядишь, ещё и править возьмётся, — фыркнул другой.

— Пусть попробует, весело будет, — добавил третий.

Радомир шагнул вперёд, рыкнул:

— Тише!

Тишина упала не сразу, но всё же разлилась по залу. Варя вышла к столу. Лицо её было спокойным, но внутри всё горело: это не просто встреча — это первый настоящий бой.

— Вы говорите: казна пуста, — начала она тихо, но так, что каждое слово отозвалось в стенах. — Но я знаю другое.

Она бросила взгляд на Тихона, стоявшего в тени. Домовой оскалился, борода шевельнулась, будто живая.

— Я знаю, — продолжила Варя, — у кого серебро в подвалах. У кого меха связками под холстами. У кого зерно в ларях, замкнутых на три засова.

Шум прокатился по гриднице. Бояре замерли. Варя подняла свиток и развернула.

— Боримир, — сказала она. — В твоём подвале мехов на пять возов. Ты жертвуешь свечи и серебро церкви, но меха не вернул.

Толстый боярин вскочил, багровея.

— Ложь! Княжна смеет клеветать на верного сына церкви? Я молюсь за Северию, я…

— Молись дальше, — холодно перебила Варя. — Но казна помнит. Отдай меха добровольно — и получишь долю в новых торговых путях. Откажешься — твои меха сгниют, и твой домовой будет свидетелем.

Шум усилился, за столами кто-то перекрестился.

Варя перевела взгляд.

— Ратмир. В твоём третьем подвале — двести гривен серебра. Ты думаешь, я не знаю?

Ратмир усмехнулся, но губы его дёрнулись.

— И что же? Если даже так — княжне не к лицу торговать как купчихе.

— Мне к лицу спасать княжество, — ответила Варя. — Вернёшь серебро — получишь место в торговле с Новьградом. Упрямишься — серебро почернеет у тебя в руках, а дружина твоя останется без хлеба.

Ратмир вскочил, стукнул ладонью по столу.

— Откуда ты знаешь?! — выкрикнул он, и в глазах его мелькнул страх.

— Я знаю, — Варя наклонилась вперёд, — потому что Северия сама говорит со мной.

Гул прошёл по залу, словно ветер.

Она выпрямилась.

— Светозар, — её голос смягчился. — Ты воруешь не ради богатства. Ты кормишь семью. Я вижу это. Верни хотя бы часть, и я помогу твоей дочери лекарями.

Старый боярин закрыл глаза. Когда открыл — в них блестели слёзы. Он молча кивнул.

Гридница замерла. Каждый понял: княжна знает, кто он.

Варя положила свиток на стол.

— Это не грабёж. Это возврат долга. Казна помнит всё. Сегодня у вас выбор: отдать и сохранить лица. Или ждать, пока казна сама не возьмёт своё. А тогда опустеют не только ваши сундуки. Ваши дома тоже начнут пустеть — скот падёт, хлеб скиснет, семьи будут страдать первыми.

Тишина упала тяжёлая, как крышка гроба. Несколько бояр разом перекрестились. Кто-то пробормотал:

— Колдовство…

— Она знала, где… всё знала…

Боримир побагровел и вскинул крест на груди, будто хотел отгородиться.

— Ты грозишься нечистью, княжна? Сама?

Ратмир прищурился, но губы его дёрнулись.

— А может, это уловки… Может, тебя кормят слухами, а ты ими шантажируешь.

Но в глазах его мелькнуло: он не верит в собственные слова.

Светозар сидел молча, и только пальцы его дрожали на кубке.

И впервые в гриднице Варя ощутила — они боятся. Не её, не слов. Боятся того, что она может знать и сделать.

Боримир вытер пот со лба.

— Я… отдам, — пробормотал он, но добавил зло: — Только не думай, княжна, что ты нас победила.

— Мне не нужно побеждать вас, — Варя посмотрела прямо в глаза каждому. — Мне нужно спасти Северию. А если для этого придётся вас унизить — я не дрогну.

Фраза повисла в воздухе, как удар. Бояре гудели, переглядывались, кто-то шептал молитвы, кто-то стискивал кубки. Но впервые — боялись.

Радомир стоял рядом, и в его взгляде мелькнуло: уважение.

А Варя знала: это только начало.

Когда Варя вышла из гридницы, воздух был густой, как после грозы. Бояре переговаривались хрипло, в их голосах слышался не гнев, а тот самый страх, что обычно прячут за бравадой.

На дворе уже стояла дружина. Мужики переглянулись, видя лица бояр, и кто-то усмехнулся:

— Ага, княжна им хвосты прижала.

Другой шепнул:

— Гляди, хлеб к нам пойдёт. Может, сыты будем.

Шум пробежал по рядам, но это был уже не гул недовольства, а короткое, сдержанное одобрение.

А у крыльца собрались женщины с посада. Они низко кланялись Варе, и одна, самая смелая, сказала тихо, но так, что все услышали:

— Спасибо, княжна. Пусть бояре делятся.

И Варя впервые увидела: страх бояр обернулся доверием народа. Это был настоящий перевес — не в золоте и не в серебре, а в сердцах.

К вечеру к княжьему двору тянулась вереница возов. Снег подтаял, колёса вязли в грязи, кони фыркали, пар поднимался клубами. У ворот толпились посадские: женщины с детьми, старики, мальчишки. Все смотрели: бояре тащат добро, которое годами скрывали.

— Вот и Боримир, — прошептала Маша, стоя за плечом Вари. — Пять возов мехов… ещё утром он клялся, что ничего нет.

Боримир сидел на повозке, багровый, с крестом на груди. Увидев толпу, он расправил плечи и громко крикнул:

— Всё это — жертва церкви! Княжна лишь помогает мне доставить её к алтарю!

Толпа загудела, но Варя шагнула вперёд и вскинула руку.

— Нет, боярин. Это долг, возвращённый казне. Церковь ждёт свечей и молитв, а Северия — хлеба и мехов.

Толпа одобрительно загудела, женщины улыбнулись. Боримир побагровел ещё сильнее.

Следом подъехал обоз Ратмира. Серебряные гривны звенели в ларях, накрытых холстами. Он спрыгнул с повозки, окинул толпу презрительным взглядом.

— Не радуйтесь, холопы, — бросил он. — Сегодня я отдал, а завтра княжна и у вас последнюю корку заберёт.

— Завтра дружина будет сыта, — отрезала Варя. — И это будет твоим позором, а не её коркой.

Шум толпы поднялся снова: кто-то крикнул «Слава княжне!», кто-то засвистел в сторону Ратмира.

За ним катили возы мелких бояр. Один вёз мешки с зерном — тяжёлые, подпёртые кольями. Другой — бочонки с мёдом, которые должны были уйти в Новьград. Третий — связки сукна, спрятанные в подвалах. У каждого своя хитрость, у каждого — своё оправдание.

— Я собирал это для свадьбы дочери! — кричал один, красный от злости.

— Это была моя торговая доля! — воскликнул другой.

Варя отвечала спокойно и одинаково:

— Всё это принадлежит Северии. Вернёшь добровольно — останешься в числе тех, с кем я буду поднимать княжество. Упрямишься — и твой дом опустеет быстрее других.

Люди в толпе шептались, крестились, но всё чаще раздавались слова:

— Правильно!

— Справедливо!

— Давно пора!

Светозар подъехал последним. Его обоз был меньше, чем у других: несколько мешков зерна, да ларец с серебром. Он сам сошёл с воза и низко поклонился Варе.

— Возьми, княжна. Пусть твоя казна станет крепче, чем мои стены.

Варя ответила коротким кивком, но внутри ощутила: вот он — первый знак доверия.

Когда последний воз въехал за ворота, на дворе воцарилась тишина. Казна ожила, словно вдохнула: свет в её глубине стал ярче, как огонь в кузне.

И Варя знала: это только начало.

Артефакт будто жил своей жизнью: в глубине переливались серебряные нити, складываясь в карту Северии.

Она видела — потоки зерна, мехов, серебра снова потянулись к княжьему двору. Дороги, словно ожившие жилы, мерцали слабым светом. Но вместе с этим вспыхивали и тёмные узлы: несколько дворов, где нити обрывались, прятались, завивались в клубки.

— Не все вернули, — сказала Варя тихо.

Тихон, сидевший у печи, поднял глаза. Его борода шевельнулась сама собой, как мох от ветра.

— Я знаю, княжна. Домовые уже шепчут: один сундук в подполье остался у Ратмира, а часть мехов Боримир припрятал в амбаре у зятя. и мелкие бояре не всё донесли. Думают, умнее нас.

Варя сжала в кулаке перстень артефакт.

— Значит так, теперь они будут играть по моим правилам.

Она подняла глаза на Тихона:

— Передай своим. Пусть не берут всё. Пусть накажут — так, чтобы другим неповадно было. Мешки сгноить, скот увести в лес, утварь разбить. Чтобы бояре каждое утро вставали и ждали беды.

Тихон ухмыльнулся, зубы блеснули в бороде.

— Ох, княжна… весело будет. Домовые любят такие забавы. Слухи пойдут — мол, сама Северия мстит.

Маша перекрестилась.

— Господи, княжна… не страшно ли так?

Варя покачала головой.

— Страшнее — сидеть голодными. Северия должна знать: воровство не остаётся без ответа.

Казна вспыхнула ярче, будто согласилась.

И Варя почувствовала: это первый раз, когда она не только удержала власть, но и создала страх, который будет работать за неё.

Ярослав Новьградский.

В лагере уже гасли костры, воины растягивались на шкурах, когда к Ярославу прибыл гонец — купец из приграничья, тощий, в запылённом кафтане. Он низко поклонился и подал весть:

— Князь, слухи с Северии. Княжна Варвара собрала бояр и велела вернуть награбленное. Серебро, зерно, меха — всё везут к княжьему двору. Народ диву даётся: говорят, бояре смирились.

Ярослав нахмурился.

— Смирились? — он протянул слово с недоверием. — Эти псы скорее перегрызли бы друг друга, чем открыли сундуки.

— Но говорят, княжна стояла перед ними, и ни один не посмел перечить. Дружина будет сыта, кони накормлены, в посадах появится хлеб.

Костёр треснул, и в пламени на миг сверкнули глаза Ярослава. Он медленно провёл рукой по подбородку.

— Значит теперь княжна взяла бояр за горло.

Сотник, сидевший рядом, осторожно добавил:

— Люди радуются. Говорят, княжна справедлива. Народ снова верит в княжий двор.

Ярослав тихо усмехнулся.

— Народ всегда радуется, когда их кормят. Но я хочу знать: как она заставила бояр? Как девчонка, что еле с постели встала, сумела нагнуть шеи тех, кто десятилетиями жировал?

Купец развёл руками.

— Одни говорят — словом. Другие — что страхом. Но истина одна: обозы к ней пошли.

Ярослав встал, плащ скользнул с плеч. Он посмотрел в огонь и сказал тихо, но так, что услышали ближайшие воины:

— Пусть мои люди в Северии приглядывают за рынком. Если Северия и вправду оживает, первые признаки будут там — в хлебе, в мехах, в серебре.

Он сжал рукоять меча.

— Девчонка умеет поворачивать бояр лицом к казне. Значит, её нельзя оставлять без присмотра. И я хочу знать каждое её движение.

Воины переглянулись. А Ярослав всё ещё смотрел в пламя, будто видел там не огонь, а лицо княжны.