Княжна биржи

Глава 19. Цена пути

Утро в Залесье было туманным и сырым, будто сам город не успел проснуться.

Внизу по улице проезжали возы, звенели ведра, звуки города складывались в ритм жизни, но ещё лениво, без дневного гомона.

Она сидела на краю постели и смотрела на футляр.

Крышка была чуть тёплой — изнутри шёл слабый, ровный жар. Варя приоткрыла её, и на ладонь упала чешуйка — тёмная, гибкая, с лёгким металлическим отливом. На ощупь — не кожа, не камень. Будто и то, и другое сразу.

Когда она провела пальцем по краю, поверхность мягко дрогнула, как будто дышала.

Живая материя. Не может быть. И всё же…

Она вспомнила сон — тяжёлый, обжигающий, слишком реальный, чтобы быть просто сновидением.

— Княжна, вы не спите? — осторожно спросила Маша, входя с подносом. — Лицо у вас… как будто ночь вас тронула.

— Просто не спала, — ответила Варя. — Усталость.

Маша поставила миску с овсяной кашей, кувшин с молоком и тёплый ещё хлеб, но взгляд её упал на футляр, и она перекрестилась.

— Это оно, да? То, что вам прислали?

— Да, — Варя положила чешую в футляр и закрыла крышку. — Нужно, чтобы кто-то сделал оправу.

— В городе должны быть мастера по украшениям, — сказала Маша, понизив голос. — Только… такие вещи не всем показывают.

К полудню в гостевой дом привели мастера — сухоплечего старика в потёртом кожаном переднике.

Он неловко кланялся и осторожно держал руки, будто всё ещё чувствовал жар горна.

— Сказали, у княжны редкий материал, — пробормотал он.

Варя открыла футляр.

Мастер склонился над чешуёй, и на мгновение в его глазах мелькнуло растерянное восхищение.

— Никогда такого не видел, — прошептал он. — Не металл, но блестит, как каленое железо. Не кожа, но не ломается. И…

Он приложил ладонь — и отдёрнул руку.

— Тёплая. Как сердце.

— Можете сделать оправу?

— Попробую. Он работал молча, и только звуки мелких ударов разносились по комнате, будто дыхание самого ремесла.

Когда старик закончил, перед Варей лежал кулон — простая серебряная оправа, в которой тёмная чешуйка мерцала внутренним светом.

— Он будет меняться, — сказал старик. — Не знаю почему. Как будто… чувствует хозяина.

— Это не хозяин, — тихо ответила Варя. — Это договор.

Когда старик ушёл, Варя взяла чёрный шнур, вдела в крепление оправы и надела кулон на шею.

На коже металл был прохладен, но через мгновение потеплел, словно узнал, к кому вернулся.

От этого тепла по телу разлилось спокойствие — и странная уверенность.

Варя посмотрела в зеркало: черты те же, но в глазах появилось что-то новое. Твердость, в которой теперь была и тень… жизни.

Символ власти, амулет, связь… или предупреждение?

— Княжна, — раздался за дверью голос Радомира. — Посланец от Новьграда.

Варя коснулась кулона.

Он отозвался короткой вспышкой тепла, как будто знал, что ждёт впереди.

— Пусть войдёт, — сказала она.

Радомир открыл. На пороге стоял человек в плаще, с эмблемой Новьграда на перевязи. — Княжне Северии, — произнёс он и поклонился, — от князя Ярослава послание.

Он протянул свёрнутый в трубку пергамент, запечатанный восковой печатью с отпечатком львиной лапы. Варя взяла, быстро сломала печать. На пергаменте — всего несколько строк, уверенным почерком:

«Не всякая встреча бывает ради торговли.

Сегодня, на закате. У реки. У старого каменного моста.

Ярослав.»

Она перечитала дважды.

Пальцы машинально коснулись кулона — тот ответил лёгким теплом.

— Ответ нужен? — спросила она, не поднимая взгляда.

Сказано: ответ не нужен. Он будет ждать.

— Ступай, — сказала Варя тихо.

Когда дверь за ним закрылась, Радомир нахмурился:

— Это ловушка.

— Любое приглашение — риск, — ответила она.

Маша, стоявшая у стены, прижала руки к груди:

— Княжна… а если это дурной знак?

Варя посмотрела в окно, где за крышами уже мерцала река.

— Нет, Маш. Видимо это начало очередной игры.

Радомир нахмурился:

— Опасно идти одной.

— Опасно жить без цели, — тихо ответила Варя. — Он ждёт на реке. А я умею плавать.

Сумеречный туман над рекой был густым, как дыхание земли. Вода текла медленно, тяжело, отражая небо и редкие огни города. Варя стояла у старого каменного моста, там, где берега сходились узкой полосой гальки.

Она чувствовала, как кулон на груди нагревается — будто кто-то дышал сквозь металл.

Шаги за спиной прозвучали мягко, но уверенно.

— Княжна Северии, — сказал голос.

Она обернулась — и на миг сердце будто споткнулось.

Капюшон был опущен, волосы тёмные, глаза — спокойные, с тем внутренним светом, который невозможно забыть.

Но что-то в его тембре, в самой уверенности интонации — ей казалось знакомо. Будто этот голос уже звучал где-то раньше: в шуме тракта, за столом в полутёмной таверне, на рынке.

И всё же — нет, невозможно. Наверное, просто игра памяти.

— Князь Ярослав, — сказала Варя спокойно. — Не ожидала, что вы предпочитаете встречаться у воды, а не в зале.

— Вода не врёт, — ответил он. — А в залах слишком много эха.

Они стояли друг против друга, и воздух между ними был натянут, как струна.

— Говорят, вы умеете управлять не войнами, а рынками, — сказал Ярослав.

— А что страшнее, князь, — потерять солдата или хлеб? — ответила она тихо, но с нажимом.

— Думаете, можно удержать землю счетами?

— Можно удержать тех, кто кормит солдат. Без них ваши стены рухнут быстрее, чем от вражеских мечей.

Он смотрел пристально, и в его взгляде было больше интереса, чем раздражения.

— Вы слишком быстро учитесь для этой земли.

— А вы слишком уверены, что эта земля ваша.

Он усмехнулся уголком рта.

— Вот теперь я вижу лицо Северии. Не то, что мне описывали.

Она шагнула ближе, ветер приподнял край её накидки, и откуда-то с реки донёсся запах сырого камня и дыма.

— А я вижу человека, который привык получать ответы.

— Только те, которые заслуживаю.

Между ними оставалось расстояние в несколько шагов — и всё же казалось, будто воздух искрился.

Чешуя на груди Вари вспыхнула едва заметным светом.

— Интересный кулон, — заметил он, не спрашивая, откуда он.

— Просто металл, — сказала она. — Но, как и люди, металл иногда выбирает, кому служить.

— Опасная философия. Особенно для женщины, которая любит играть с огнём.

— А кто сказал, что я люблю? Может, я и есть огонь.

Ярослав улыбнулся. Неспешно, но так, будто признал равную.

— Тогда посмотрим, кого вы обожжёте первой — врагов или себя.

Он сделал шаг назад.

— Я пришёл не ради союзов, княжна. Хотел понять, кто теперь правит Северией.

— И поняли?

— Да, — тихо ответил он. — Теперь я понимаю, почему о вас шепчутся даже те, кто не верит в богов.

Он поклонился — едва, коротко, как воину.

— Увидимся.

Ветер ударил с реки, гася факелы, и Варя осталась одна. Кулон на груди остывал, но кожа под ним всё ещё хранила жар. Она выдохнула. «Вот теперь игра началась», — подумала она.

Утро следующего дня было прозрачным, будто ночь и не существовала. Туман с реки уходил неохотно, клубился между домами, и город просыпался медленно, с ленью торговых городов, где прибыль начинается с полудня.

Варя стояла у окна, глядя на то, как первые лучи солнца касаются воды. Кулон под одеждой был чуть тёплым — спокойным, будто дышал в такт её сердцу. Сон уже не возвращался, но ощущение — словно кто-то невидимый всё ещё следил, — не отпускало. Мысли о Ярославе, его голосе, той едва уловимой знакомости, упрямо возвращались. Она заставила себя оторваться от окна. Сегодня — выезд. Их ждала Северия.

— Княжна, обоз готов, — сообщил Радомир, входя. — Купцы отправили скот и мешки с зерном, всё под охраной. Люди говорят, город будто выдохнул, когда мы собрали возы.

— Пусть выдыхает, — ответила Варя, застёгивая плащ. — Им и не понять, что нам их зерно дороже, чем им их гордость.

Маша возилась у двери с узлами, привычно ворча:

— Хоть бы день распогодился, а то дождь так и норовит пойти. Грязь опять в сапоги полезет.

— Значит, путь будет честный, — усмехнулся Радомир. — В грязи все равны.

Колёса гулко ударились о камень мостовой, возы тронулись. Город остался позади, медленно растворяясь в дымке, и впереди раскинулась дорога — длинная, вязкая, усеянная лужами, как зеркалами. Варя сидела в седле прямо, но мысли текли, как вода. Она прокручивала разговор с Ярославом, фразы, паузы.

«Вы слишком быстро учитесь для этой земли…»

Он сказал это почти с восхищением. Или с угрозой? Она не знала. И это раздражало.

— Княжна, — позвал Радомир, — передний дозор вернулся. Говорят, на повороте за рощей следы.

— Волчьи?

— Нет. Людские. Свежие.

Варя подняла взгляд. Туман стелился низко, тишина стояла напряжённая, будто сама дорога затаила дыхание.

— Держать строй, — коротко сказала она. — Не останавливаться.

Дружина потянулась цепочкой, возы заскрипели. И тут, свист пронзил воздух — короткий, сухой, как удар кнута.

— В укрытие! — крикнул Радомир, выхватывая меч.

Следом — второй свист, и в то же мгновение Варя почувствовала, как по плечу хлестнуло болью. Стрела задела её вскользь, сорвала меховую опушку, оставив горячую полосу вдоль руки. Она едва не выронила поводья, лошадь встала на дыбы, заржала.

— Княжна! — крикнул Радомир, но Варя уже оглядывалась.

Маша ехала чуть сзади, улыбалась чему-то, что сказал возница. И вдруг — резкий толчок, треск дерева, свист. Тело девушки выгнулось в седле, потом безвольно обмякло. Стрела вошла сбоку, под рёбра.

— Маша! — Варя крикнула так, будто этот звук разрывал грудь.

Она рванулась к ней, не чувствуя, как кровь течёт из её собственной раны, обжигая кожу. Лошадь шарахнулась в сторону, Варя упала на землю, ударилась, но поднялась и побежала — грязь липла к сапогам, шум в ушах заглушал всё вокруг. Ещё одна стрела свистнула рядом, ударилась в землю, всплеск грязи, резкий запах сырой земли. И вдруг мир надломился. Белый свет — резкий, как вспышка. Сирена. Металл. Скрежет, будто кто-то рвёт само время. Папины руки на руле — крепко, слишком крепко. Поворот. Удар. Всё слилось в один ослепляющий миг — визг шин, ломкий звон стекла, разлетающееся небо, а потом — тишина. Запах крови. Чей-то голос — будто под водой.

«Живы?..»

Она не успела ответить тогда. И сейчас — тоже. Мир вернулся рывком: грязь, стрелы, крики. Но Варя на мгновение осталась там, в том белом свете, где всё потеряла. Только теперь — не родители. Маша. Варя застыла — на миг, всего на миг. Всё сжалось, дыхание перехватило, будто тот старый удар снова пронёсся через время и тело. Потом — движение, рывок, голос Радомира, будто издалека:

— Княжна, вниз!

Она упала рядом с Машей, схватила её за плечи. Кровь шла густо, чёрная на свету.

— Слышишь? Слышишь меня? — Варя трясла её, чувствуя, как пальцы скользят в тепле и липкости. — Не смей… не смей, Маша!

Маша хрипнула, глаза затуманились.

— Княжна… я… я не боюсь…

— Замолчи! — резко сказала Варя. — Ты жива, поняла? Жива!

Вокруг — шум, треск, люди кричали, лошади ржали, но Варя уже ничего не слышала. Мир сузился до дыхания Маши, которое становилось всё реже. Кулон под одеждой вспыхнул теплом — будто реагировал на кровь, боль, отчаяние. Варя зажимала рану Маши ладонью, чувствуя, как тёплая кровь липнет к пальцам.

— Дыши, слышишь? Просто дыши…

— Княжна… — Маша слабо шевельнула губами. — Это… больно…

— Знаю, — Варя стиснула зубы, чувствуя, как голос дрожит. — Потерпи, девочка. Сейчас, сейчас…

Вокруг всё расплывалось — крики, треск веток, испуганные кони, шум дыхания Радомира. Каждый звук будто доносился из другой реальности. Она видела только Машино лицо, бледное, как воск.

— Радомир! — выкрикнула Варя. — Сделай хоть что-нибудь!

— Надо её перевязать, но не здесь. Слишком открыто!

— Она истечёт кровью! — сорвалось у неё.

И вдруг из-за воза, с другой стороны дороги, подал голос старик возница — сухой, как кора, с глазами, что видели слишком многое.

— Княжна, — хрипло сказал он, — ближе всего к нам только Чернолесье. Другого пути нет. До ближайшего поселения не дотянем, а до монастыря — два дня верхом. Он понизил голос: — Там, в лесах, живут ведуны. Старые, но сильные. Если кто Машу спасёт — только они. Лечат не хуже любого лекаря. Только дорога туда… не всякому по силам.

— Ведуны? — Варя подняла голову, будто хватаясь за соломинку.

— Люди не люди… кто знает, — сказал он, крестясь. — Но раненых вытягивают. Даже тех, кого уж священник отпел.

Радомир резко обернулся.

— Безумие, княжна. Это гиблые места. Люди оттуда не возвращаются.

— А я пойду, — тихо сказала Варя.

Она подняла взгляд — твёрдый, как сталь.

— Прикажи готовить повозку. Сейчас.

— Княжна… — начал было Радомир, но умолк, увидев выражение её лица.

Она держала Машу за руку, чувствуя, как пальцы девушки становятся холоднее.

— Я не позволю ей умереть, — сказала Варя. — Не теперь. Не после всего.

Тихий ветер принёс запах реки, прелой земли и чего-то ещё — далёкого, будто из леса. Кулон под одеждой едва заметно нагрелся, и Варя на миг ощутила странную уверенность: будто кто-то в темноте уже знает, что она идёт. Варя смотрела на Машу. Возница продолжал говорить что-то про Чернолесье, но слова тонули в звоне крови в ушах. Маша стонала, дыхание становилось неровным.

— Княжна… не… оставляйте…

— Молчи, — прошептала Варя. — Не смей.

Она знала, из той своей, другой жизни, по фильмам и книгам, что сейчас нельзя вынимать стрелу, нельзя трясти, что если это сделать, кровотечение усилится и Маша просто истечёт кровью. Но кровь всё равно шла, тёмная, густая. И тут Варя почувствовала — кулон на груди стал горячим. Не просто тёплым, а будто дышал. Она машинально прижала его ладонью — и ощутила, как изнутри, от металла, идёт тихая вибрация, словно зов. Не раздумывая, она сорвала шнур, сжала чешую в пальцах.

— Прости, если ошибаюсь… — прошептала она, почти не осознавая, кому говорит — Богу, судьбе или тому, кто подарил ей этот дар. Она прижала чешую к ране. Металл был горячим, как уголь, и под пальцами зашипела кровь. Маша вздрогнула, но не закричала — лишь тяжело вдохнула, и Варя увидела: кровь начала останавливаться. Не полностью, но будто вокруг раны ткань начала стягиваться, заживать тонкой, зыбкой коркой. Кулон остыл. Маша затихла, дыхание стало ровнее. Варя подняла глаза на Радомира — он смотрел молча, не задавая вопросов.

— Она…? — спросил он негромко.

— Жива, — выдохнула Варя. — Пока жива.

Она сжала чешую и тихо добавила, почти себе:

— И теперь я знаю, что это не просто металл. Это долг.

Радомир перехватил поводья и рявкнул так, что кони пригнулись:

— Щиты — в круг! Лучники — по кустам, двое — влево, двое — со мной!

Снова свист — и разом три стрелы щёлкнули в деревянные щиты. Дружина сработала, как одно тело: щиты легли крышей, копья вынырнули между ними, двое махом ушли в перелесок. Короткая свалка там хрустела ветками, слышалась ругань, один из стрелков взвыл — подрезали. Варя, прижимая Машину голову к себе, слышала только хрип:

— Держись… слышишь? Держись.

— Княжна, — вернувшийся Радомир упал на колено рядом, взглядом проверил рану, — стрелу не трогаем. Древко обломаем, оперенье снимем, чтоб движением не рвало рану. Кровь — давлением. Поняла? Он аккуратно вывернул перья, надломил древко у самой кожи, перетянул ремнём выше ранения, подложил свернутый плащ.

— Ещё один подход! — крикнул кто-то. — Слева!

— Со мной! — Радомир сорвался, и сталь заговорила коротко и зло. Ещё минуту — и лес стих. Двух взяли живыми, третий ушёл, бросив колчан. Пленные — щёки в саже, на шее у одного — кожаная тесёмка с медяшкой, выжженной меткой в форме кривого крючка. Радомир покрутил её, мрачно усмехнулся:

— Залесский знак обозников Любора. Их «молчаливые». Работают по большой дороге. За серебро и без свидетелей.

— Он не простил базарной пощёчины, — выдохнула Варя и вдруг поняла, как дрожат у неё руки.

Маша бледнела, губы посинели, на висках — холодный пот. Кровь сочилась уже медленнее, но стекала тёмными дорожками.

— До Чернолесья — полудня хода по просеке, — сказал возница, стоявший поодаль. — Если сейчас тронем — довезём. Если будем тянуть — потеряем.

Радомир стиснул зубы:

— К колдунам я не хожу.

— А я пойду, — сказала Варя тихо, не отрывая ладони от Машиного лба. — Мы не выбираем, к кому идти, когда смерть стоит на пороге.

Он встретил её взгляд, кивнул коротко — без привычного спора.

— Маршевый порядок. Двое — впереди, двое — задник. Пленных — связать. С колчана — стрелы собрать: перья серые, оперение короткое, залесская работа. Потом будем разбираться.

Колёса скрипнули, телега с Машей тронулась. Варя шла рядом, одной рукой придерживая повязку, другой — сжимая повод. Боль от своей ссадины на плече словно и не существовала — пока взгляд не зацепился за клочок красной ткани, прижатый к Машиной ране. На миг всё опять сжалось внутри, вспыхнул белый свет — сирена, холод стекла, мамины глаза… Удар. Пустота. Варя на всю жизнь запомнила мамины глаза. Глаза, в которых ещё миг назад была жизнь. Не страх — осознание. Как будто кто-то внутри зажёг свечу и тут же задул. Зрачки расширяются, и мир в них гаснет. Они остаются открытыми, но в них больше никого нет. Пустота. Холодная, прозрачная, как утренний лёд на окне.

— Княжна! — Маша шевельнулась, едва слышно, — не… уходи…

— Я здесь, — сказала Варя, отогнав воспоминание, и опять приложила чешую к Машиной ране, проглотив комок в горле. — Слышишь? Здесь.

Чёрная чешуя едва-едва теплилась, будто отвечала не ей, а ране под её ладонью. Кровь под повязкой перестала сочиться струйкой и немного замедлилась. Этого было достаточно, чтобы выиграть время.

— На просеку! — бросил Радомир. — Ходу!

Они свернули с тракта. Лес сомкнулся стеной, и только треск сучьев да тяжёлое дыхание коней сопровождали отряд к Чернолесью.