Княжна биржи

Глава 11. Первый круг власти

Монах Пимен

Ночь застала его в дороге. Монастырь оставался за холмами, а впереди лежала низина, где река петляла между елей, как змея. Монах Пимен шёл быстро, но сердце его сжималось: в воздухе было нечто такое, чего он не помнил за долгие годы.

Тишина. Не простая, ночная, а густая, вязкая. Ни лягушки, ни птицы, ни даже шороха зверя. Лишь его шаги да хруст снега под сапогами.

Он остановился и поднял глаза к небу. Звёзды — ровные, как бисер на чётках. Но одна — багровая, на востоке, светилась неестественным огнём.

«Знамение», — подумал он и перекрестился.

Из чащи потянуло сыростью, гнилым. Деревья стояли, как войско: ствол к стволу, ветка к ветке, и монах впервые ощутил, что лес глядит на него. Не он — в лес, а лес — в него.

Пимен поспешил к броду, но река оказалась иной. Вода не текла. Она лежала чёрным полотном, тяжёлым и ровным, будто стекло. Пимен остановился, сердце ухнуло: река была не молчаливая — она слушала.

Он всмотрелся в тёмное зеркало и едва не вскрикнул. Там не было его отражения. Вместо него — что-то дрожало, собиралось в очертания, похожие на человека, но неправильные: плечи слишком широкие, лицо то вытягивалось, то распадалось на части, словно на него смотрели сразу из сотни углов.

Пимен шагнул назад — и это «нечто» шагнуло вперёд.

Он зашептал молитву, но слова застряли в горле. Язык не слушался, губы будто срослись. Звуки возвращались эхом, и в этом эхо слышался не его голос, а чужой. Шёпот. Слов он не разобрал, но сердце похолодело: это был зов, обращённый не к ушам, а прямо в душу.

Монах закрыл глаза — и в темноте стало хуже. Там, под веками, шевельнулось, словно сама тьма полезла внутрь. Он ощутил дыхание: глубокое, влажное, чужое. Не ветер — дыхание. Река вздохнула, и по воде прошла рябь, похожая на распрямляющиеся рёбра.

Пимен рухнул на колени. Вера и слова исчезли. Остался только страх, древний, животный, который не имеет формы и потому страшнее всякой твари.

Пимен бросился назад. Ноги тонули в рыхлом снегу, дыхание рвалось. В темноте он споткнулся и упал, но обернувшись, увидел: на реке зажглись огни. Не костры — огненные круги, словно чьи-то глаза, смотрящие сквозь толщу воды.

Он закрыл лицо руками.

— Господи, сохрани…

И услышал смех. Тихий, детский — будто играли дети, но в нём была пустота, от которой кровь стыла в жилах.

Монах сорвался в бег и не остановился, пока не увидел огни монастыря вдали. Но даже там, в келье, он долго не мог уснуть. А утром записал в летопись коротко:

«В эту ночь река не текла, а смотрела. А в её глазах горел огонь. Ведуны сказывают, Долгая Тьма близка».

Пимен сидел над пергаментом, пальцы дрожали, чернила расплывались. Он успел записать лишь одну фразу, когда в келью сунулся брат Онисим — молодой, с румянцем на щеках и ясными глазами.

— Опять пишешь про чудеса? — усмехнулся он, кивая на строки. — Вчера в летописи — огненный крест в облаках, сегодня — река с глазами. Народ почитает, а братья только головой качают.

Пимен поднял на него усталый взгляд.

— Я видел это. Не в грёзах, не во сне. Река смотрела, и в ней горели огни. Слышал смех.

— Смех? — Онисим присел на лавку. — Ну, мало ли. Русалки любят шалить, знаешь сам. Может, дети ночью у берега дразнились, а тебе почудилось.

Пимен резко сжал кулак.

— Это не были дети. Я знаю, как звучит детский смех. Там была пустота. Будто не смеялись, а повторяли.

В дверях появился старший брат Савватий, седой, сутулый, с тяжёлым взглядом.

— Что за толки?

Онисим поспешно встал.

— Да вот, отец, Пимен пишет, что река глаза раскрыла.

Савватий подошёл к столу, взглянул на строки. Долго молчал. Потом сказал тихо:

— Записывай, Пимен. Пусть потомки решат, бред это или истина. Но берегись: страх рождает не только пророчества, но и слухи.

Он ушёл, и в келье снова стало тихо. Онисим фыркнул, но уже без уверенности.

— Ну и что ты сделаешь, брат? Кто тебе поверит?

Пимен снова опустил перо к пергаменту.

— Никто, — прошептал он. — Пока никто.

Северия

Свет пробивался в терем полосами, резал глаза. Варя медленно открыла их — и пожалела. Тело словно выжали: руки дрожали, ноги налились свинцом. Даже дыхание отдавалось болью в груди.

«Вот оно, — подумала она, — наследство хворой княжны. Они привыкли видеть меня слабой, и тело всё ещё им подыгрывает».

Она попыталась приподняться. Каждое движение — как будто в кости вбивали железные гвозди. Маша бросилась помогать, подложила подушку.

— Княжна… ты белее снега, — шепнула она тревожно.

Варя слабо усмехнулась:

— Ничего. Вчера бояре белее были.

Но улыбка угасла. Внутри навалилось всё сразу: воспоминание о тяжёлом зале, о лицах, искажённых злобой, о том, как ей пришлось держать их взгляд. А ведь вчера же она только стояла на ногах — чудо. Сегодня снова дрожит, снова тело шепчет: «ляг и сдавайся».

А если я завтра не смогу встать? — мысль холодком прошла по спине. Если всё это — вспышка, случайная сила, а дальше опять бессилие?

Она прикрыла глаза, и на миг захотелось одного: спать. Пусть мир подождёт, пусть княжество подождёт.

Но в памяти всплыли слова воеводы: «Если ты не выйдешь — выйдут другие». И Варя почти физически ощутила холодный страх: стоит ей позволить себе слабость — и Северия уйдёт из её рук.

Она стиснула пальцы на одеяле, так что побелели костяшки.

«Нет, — сказала себе. — Устану позже. Сейчас — нельзя».

Она ещё долго лежала неподвижно, слушая, как в соседних горницах гремят вёдра и стучат ложки. Наконец Варя стиснула зубы, поднялась — тело опять будто налилось свинцом, но она не дала себе упасть обратно.

Маша помогла натянуть чистую рубаху и тёплый сарафан, принесла кувшин из сеней: в воде ещё плавали осколки ночного льда. Капли жгли кожу, но именно это оживило.

— Хлеба хоть кусни, княжна, — попросила Маша и протянула ломоть с солью.

Варя послушно откусила. Сухой, твёрдый хлеб крошился на губах, и всё же вкус был почти сладким: знак, что силы можно вернуть.

Только потом она позволила себе сесть у окна, завернувшись в меховую накидку.

Долго смотрела на двор: дружинники делили хлеб, женщины носили воду, мальчишки гоняли друг друга палками. Жизнь шла, словно ничего не изменилось.

«А ведь изменилось», — подумала она. Вчера её слово заставило бояр согнуться. Вчера казна ожила. Сегодня же тело требовало покоя, а мир снова смотрел на неё, ожидая.

Маша тихо постукивала пяльцами, будто боялась лишний звук поднять. Но даже в её молчании Варя чувствовала напряжение: ждут.

Она положила ладонь на стол. Дрожь в пальцах ещё была, но меньше. В голове мелькнула мысль — усталость это тоже ресурс, значит, его надо учитывать.

Она глубоко вдохнула и поднялась. Маша кинулась было помогать, но Варя отстранила её жестом.

— Не надо. Сама.

Шаги были тяжёлые, но ровные. Она дошла до двери, остановилась, выпрямилась — как будто сбрасывала с себя остатки слабости.

— Позови Радомира, — сказала она твёрдо. — Пора решать, что делать дальше.

В этот миг усталость осталась внутри, как камень на дне реки. Но снаружи снова стояла княжна — та, которой верили или боялись, но уже не жалели.

Утро в гриднице выдалось шумнее обычного. Варя ещё не успела войти, а в зал уже стекались бояре — бледные, сердитые, перебивая друг друга. У кого-то порван кафтан, у кого-то сапоги в грязи, будто бежал впопыхах.

— Княжна! — загрохотал Боримир, багровый, как всегда, но с кругами под глазами. — Это колдовство! Ночью у меня весь погреб — зерно в труху, крысы словно сговорились! А бочонки с мёдом — сами собой разлетелись! Стены липкие, люди стонут, всё испорчено!

Ратмир хмыкнул, но голос у него был дрожащий:

— У меня в конюшне жеребец пал. Сильный был конь, а под утро будто сам на копыта рухнул, пена из пасти, глаза закатились. И вот скажи, княжна, как это? Скот без ножа подыхает?

Мелкие бояре из задних рядов начали выкрикивать:

— А у меня утварь… вся. Глиняные горшки треснули, миски разбились, ножи ржавчиной покрылись. Вся кухня в черепках, будто бесы по ней плясали. Люди боятся в дом заходить.

— А у меня огонь гаснет! Три раза лучины менял, свечи новые ставил — всё дымом пошло, ни одна не горит! Дом тёмный, дети плачут!

Гридница гудела, как улей. Все перебивали друг друга, крестились, кто-то даже вынес на руках икону — дрожащими руками держа перед собой, будто щит.

Варя вошла тихо. Но как только её шаги зазвучали, шум в зале стих, будто сама тишина накрыла всех.

Она посмотрела на них — на их испуганные глаза, потные лица, тяжёлые перстни, которыми они вчера стучали по столам. И внутри улыбнулась: вот они, властные мужи, а дрожат, как дети в тёмной избе.

— Что же это, княжна? — Боримир бухнулся на лавку, крестясь. — Домовые ли, бесы ли… но всё, что не донесено в казну, ночь сама забрала!

Ратмир сжал кулаки.

— Это твои фокусы, княжна? — спросил он хрипло. — Твои духи по дворам бродят?

Варя не дрогнула.

— Не мои, — сказала она холодно. — Домовые в каждом доме живут. Я лишь напомнила им, кто в Северии ныне княжит.

Молчание упало на гридницу. Сотни глаз — и ни одного хихиканья. Только потрескивание факелов, будто сами стены внимали.

Варя шагнула ближе к столу.

— Кто отдал своё — спит спокойно. Кто утаил — теперь знает: казну не обманешь. Она сама берёт долги.

Бояре переглянулись. Даже Ратмир отвёл глаза.

В этот миг Варя поняла: впервые они смотрят на неё не как на «хворую девку с печи», а как на силу. Может, не любят, может, ненавидят — но боятся. А страх, в отличие от уважения, всегда честен.

Варя сидела во главе стола. Перед ней — свеча, чернильница, несколько пергаментов для записей. Рядом Радомир, руки скрещены на груди. Тихон — чуть сбоку, с хитрым прищуром. Маша стояла тише тени.

Бояре сидели за столом один за другим, и на этот раз ни смешков, ни подначек не было. Лица хмурые, губы сжаты. Боримир перекрестился, садясь, Светозар вздохнул тяжело, будто на плечах камень. Даже Ратмир молчал, только пальцами нервно стучал по столу.

— Ну что, бояре, — Варя заговорила спокойно, но твёрдо, — видели прошлой ночью, что бывает с теми, кто утаивает. Казна помнит всё. Сегодня нам решать, как Северию поднять.

В зале повисла тишина. Потом заговорил Светозар, глухо:

— Дружину сперва. Мужики роптать перестанут, если сыты будут. Уходить перестанут.

— Согласен, — буркнул Боримир, но уже без былого задора. — Но зерна мало. Дружина съест — людям не хватит.

Ратмир поднял глаза.

— А посевная на носу. Если всё в дружину уйдёт, осенью и вовсе жрать нечего будет. Нужно решать: что на еду, что в землю.

Варя кивнула.

— Вот это и решим. Овёс, просо, ячмень — что лучше сейчас?

Заговорили сразу несколько голосов:

— Овёс — для коней!

— Просо — людям кашу варить!

— Ячмень! И пиво будет, и хлеб!

Варя выслушала, перебивать не стала. Потом подняла руку — тишина.

— Значит так. Часть зерна — в дружину. Часть — на посев. Чтобы к зиме было своё, а не чужое. Ячмень и овёс — в первую очередь. Просо — где земля потянет.

Радомир тихо кивнул.

— Верно, княжна. Сила дружины без хлеба не держится.

Тихон заговорил, наклонившись вперёд:

— Серебро в казне есть. Закупить можно и семена, и скот. Но торговаться придётся.

Варя прищурилась.

— Где закупить? В Северии семян мало, скота ещё меньше.

Светозар кашлянул.

— В Залесье. Там купцы торгуют всем: мехами, хлебом, солью. Что угодно достанут, лишь бы серебро звенело. Но хитрые они, княжна. Сначала вдвое цену набавят, потом вчетверо клясться будут, что дешевле не найти.

Боримир буркнул, крестясь:

— Да и клятвы их гроша ломаного не стоят. Купцы что лиса: улыбаются, а сами ухо режут.

Варя вслушивалась внимательно. Залесье… купцы, рынки, меха, торг. Значит, есть где купить, есть с кем играть в цену. И если они держат торговлю, то рано или поздно придётся с ними говорить.

Она коротко кивнула:

— Хорошо. Значит, Залесье. Меха туда — получим зерно и семена. Но без глупостей. Каждая гривна на счету.

Варя перевела взгляд на бояр. Кто из вас возьмётся этим заняться в Залесье? Они замялись. Молчали. Наконец Светозар сказал:

— Я возьмусь. Люди у меня дороги знают. Но караван придётся охранять, нынче всякий грабит.

— Будет охрана, — Варя коротко кивнула.

Тогда Боримир, переминаясь, вставил:

— Княжна… ещё есть соль.

Варя нахмурилась.

— Какая соль?

Светозар объяснил:

— Под горами — пещеры. Там соль добывают. Прежде бояре делили между собой, продавали купцам. Соль — товар дорогой, но и больше того. Ею скот охраняют, ею землю очищают, да и нечисть к ней не подходит.

Варя задумалась. Соль — и товар, и власть. Монополия на соль — это казна, это контроль.

Она посмотрела на бояр.

— Соль отныне — княжеская. Никаких личных лавок. Всё — через казну.

Боримир замялся, но спорить не решился.

Варя подытожила:

— Итак. Зерно разделим: часть — дружине, часть — в землю. Меха — в Залесье, серебро — на семена и скот. Мельницы починить — хотя бы одну к лету. Соль — в казну, под княжескую руку.

Тишина снова повисла. Но теперь в ней не было насмешки — только тяжесть.

Радомир всмотрелся в лица бояр и впервые заметил: они перестали смеяться. Они слушали.

Варя постучала пальцами по столу.

— Вы говорите: Залесье. Я хочу знать о нём больше. Что это за земля?

Боримир тут же опять перекрестился.

— Купеческое гнездо, княжна. Там не князья правят, а кошели. У кого золото звенит громче — тот и вельможа.

Светозар качнул головой.

— Но сила у них есть, не спорь. Города их богаты: меха, заморские ткани, вино, специи. Они дороги держат — и речные, и сухопутные. С каждым купцом толковать — словно с целым войском.

Ратмир усмехнулся тонко.

— Да какие они воины? Их мечи ржавеют в ножнах. Но серебро у них течёт, как река весной. Хоть тысячу наёмников наймут — и дружинам нашим хвоста не догнать.

— А люди у них? — спросила Варя.

Маша, стоявшая рядом, вставила тихо:

— Разные, княжна. Сказывают, в Залесье всякая кровь смешана: наши, новьградцы, южане, чужеземцы. Кто торгует, кто хитростью живёт, кто в играх погибает. Там, говорят, купцы правят советом, а каждый город тянет в свою сторону.

Светозар добавил, устало глядя в стол:

— Они меж собой грызутся, но когда дело касается торговли — стоят стеной. С соседями хитрят, нас обманывают, но друг друга в обиду не дадут.

Варя слушала, запоминая каждое слово. Города без князя. Правит серебро. Но вместе они сильны. Значит, враг опасный. Но и союзник может быть ценным.

Она медленно произнесла:

— Значит, Залесье — это рынки, дороги и серебро. А значит, и нам придётся научиться говорить их языком.

На лицах бояр мелькнуло смятение: кто-то нахмурился, кто-то прикусил губу. Им казалось, что княжна собирается торговать на равных с купцами — а это и заманчиво, и страшно.

Когда гридница опустела, Варя вернулась в свои покои и сжала перстень на пальце. Камень вспыхнул, и перед глазами всплыла сеть светящихся линий — как будто сама Северия раскрыла свои тайные счета.

Нити серебра тянулись к княжеской казне. Часть зерна и мехов уже вернулась, серебро блеснуло в узлах. Но рядом, в глубинах, ещё мерцали тёмные пятна: чужие тайники, спрятанные мешки. Кто-то всё ещё держал своё при себе.

Варя чуть усмехнулась, устало, но твёрдо.

— А я-то думала, обойдётся без сюрпризов.

Она разжала пальцы, свет исчез, оставив в глазах пятна. Маша тихо вошла с лампадой, но Варя только махнула рукой.

— Пусть пока радуются. Завтра разберёмся.

Она опустилась на лавку, усталость навалилась камнем. Но мысли не отпускали. Хлеба мало. Серебро не бесконечно. И дружина не станет ждать осени.

Северии нужно чужое зерно.

Варя вспомнила сказанное на совете: Залесье. Купцы, что торгуют всем. Говорят, там серебро правит больше, чем князь, а цена меняется быстрее ветра.

Она усмехнулась устало, почти шёпотом:

— Посмотрим, кто кого обыграет.

Свеча мигнула и погасла.