Княжна биржи

Глава 14. Отложенный платёж

Утро было тяжёлым. Варя проснулась позднее обычного — тело ныло, как после затяжного похода. События последних дней давили: конфискация у бояр, разговоры в гриднице, первые шаги власти. Она лежала, уставившись в потолочные балки, и впервые позволила себе подумать: «Смогу ли удержать всё это? Или рухну, как те доски, что трещат под ногами?»

Маша уже хлопотала у окна, разливая утреннюю похлёбку по плошкам. Запах ячменя и сушёной рыбы пробудил в Варе старое воспоминание — о детдоме. Тогда она мечтала лишь о том, чтобы однажды есть досыта. А теперь перед ней была целое княжество, и её задача — чтобы сытыми были тысячи. Она села на лавку, отогнав слабость.

— Видала, княжна, — сказала Маша, ставя перед ней миску. — Сегодня бояре смирнее. Слухи пошли, будто сама Казна душу их гложет. Никто и не хохочет.

Варя взяла ложку, но еда шла туго. Мысли уже были в другом месте: Залесье. Город-рынок, что держит заморские товары, серебро и дороги. Союзник или враг — там решалось многое.

— Маша, — сказала Варя, глядя в огонь. — Ты говорила, что русалки не только за караваи хлеба поют. У них ещё есть сила. Какая?

Маша опёрлась на край стола, словно собираясь поведать не простую байку, а тайну, за которую можно и жизнью поплатиться.

— Ох, княжна… Русалки — не просто девы с косами. Они слышат всё, что ветер носит над рекой. Слово в лодье, шёпот у берега, даже хмельные речи в корчме, если окна отворены к воде. А голос их… он не только чарует, но и правду вытаскивает, словно сеть рыбацкая. Зададут вопрос — и человек, сам того не желая, ответит.

Варя поставила миску, не доев. В голове вспыхнула мысль, простая и страшная: информация. Если домовые знают о сундуках и кладовых, то русалки могут знать о сердцах и сделках. Сети — две, и вместе они сильнее любого меча.

— А если я попрошу их слушать за меня? — тихо произнесла Варя, будто проверяя собственную идею.

Маша охнула, перекрестилась.

— Такого ещё не бывало. Люди к русалкам за хлебом идут или милости просят, а чтоб в шпионы их? Это уж новая тропа, княжна.

Варя усмехнулась уголком губ, но глаза её оставались холодными.

— Новая тропа и есть то, что нам нужно. Пусть бояре, купцы и соседи плетут интриги. Мы будем знать их слова раньше, чем они успеют подумать, что сказали.

Она поднялась, слабость ушла, осталась только жёсткая решимость. Вчера она забрала у бояр награбленное. Сегодня собиралась забрать у самого мира его секреты.

Маша замялась, поправляя косынку, и голос её стал тише:

— Княжна… Русалки не станут даром слушать чужие шёпоты. За каждое слово своя плата. Иногда хлеб, иногда коса девичья… а иной раз — дыхание. Говорят, одна купчиха из Новьграда отдала им голос — и с тех пор лишь глазами говорит.

Варя нахмурилась. Она привыкла к цифрам, к понятным балансам — но здесь «цена» звучала иначе, слишком зыбко.

— Сказки, — отрезала она. Но внутри кольнуло: а если нет?

Варя нахмурилась, но тут в углу раздался сиплый смешок. Из-за печной заслонки вылез Тихон, отряхивая с плеч паутину.

— Хлеб, коса, дыхание… верно говоришь, Машка. Только ещё и радость любят тянуть. Был у нас купчишка, всё жаловался: «Жена как камень, смеяться перестала». А всё потому, что смех её русалки на дно утащили.

Маша перекрестилась.

— Вот видишь, княжна… нечисть не шутит.

— Они — как купцы, — буркнул Тихон, поправляя свой кривой колпак. — Торгуют не товарами, а тем, что у людей внутри. За сплетню возьмут слёзы, за тайну — кровь, за ложь — дыхание. Но берут честно: уговор дороже воды.

Варя слушала и чувствовала, как внутри холодеет, но не от страха, а от ясности. Вот она — цена. Не серебро и не хлеб, а то, что невидимо.

— Значит так, — сказала она твёрдо. — Если слёзы — плата, я заплачу. Слёзы — не серебро. Но их хватит, чтобы узнать, кто в Залесье прячет нож за спиной.

Тихон фыркнул, цокнув языком.

— Хозяйка с характером… гляди, чтоб самой не затянуло. У русалочьих долгов сроков нет.

Маша перекрестилась снова.

— Я же говорила! Не стоит, княжна. Опасно это.

Варя смотрела на них обоих и вдруг поняла: это именно то, что нужно. Там, где другие видят опасность, трейдер ищет рычаг.

Тихон скривился, будто хотел возразить, но сдержался.

— Берегись, княжна. Русалки торгуют честно, но у них своя правда. Раз отдала — назад не возьмёшь.

Варя поднялась, выпрямившись. Слабость, что сковывала её тело с утра, будто растворилась.

— Тогда готовь дружину. Сегодня мы идём к реке.

Утро выдалось серым, с низкими облаками, от которых сырость будто стекала прямо на плечи. Варя сидела на резном сундуке и позволяла Маше поправлять на ней плащ. Ткань ещё пахла дымом — накануне её сушили у очага.

— Княжна, — шепнула Маша, завязывая шнур, — не ходи к реке сама. Пусть дружина идёт, а ты дождись вести. Русалки хитрые, не глядят, княжна ты или нет.

Варя глянула на неё спокойно:

— Если я не пойду сама — меня никто всерьёз не воспримет.

Маша опустила глаза, перекрестилась.

Во дворе уже шумели: седлали лошадей, тянули мехи с запасом хлеба, точили копья. Яромир, вечно дерзкий, крутил в руках арбалетный болт и вполголоса отпускал шутки дружинникам. Те смеялись, но украдкой поглядывали на княжну — смешки были нервные.

Радомир ждал у ворот. Лицо суровое, как всегда, но взгляд чуть задержался на Варе, когда она подошла. Он шагнул ближе, сказал негромко, так, чтобы слышала только она:

— Дружина думает, что ты идёшь проверять сети. Так и должно быть.

— А на самом деле? — Варя посмотрела прямо ему в глаза.

— На самом деле, — выдохнул он, — ты идёшь играть в самую опасную игру. Я должен знать цену.

— Узнаем вместе, — ответила она твёрдо. — Но цену слышать должна только я.

Они обменялись коротким кивком — знак, что поняли друг друга.

— Княжна! — Яромир вдруг громко выкрикнул, пересилив гул двора. — Скажи хоть, что мы не зря идём в эту грязь.

Варя подняла подбородок:

— Не зря. Сегодня мы сделаем реку союзницей Северии по настоящему..

Смех и ропот стихли. Даже кони переступили тише, словно что-то почувствовали.

Она шагнула к коню, и Радомир подал руку — крепко, без лишних слов. Варя взобралась в седло, стиснув зубы: тело ещё ныло, но дух был собран.

Колокол на башне ударил раз, отмеряя начало пути.

Варя удержалась в седле, стараясь не показать, как напряглось тело. Она смотрела на дорогу к реке и думала: «Если русалки слышат всё, что шепчут на берегах… если их песни долетают до самого сердца — значит, у Северии может появиться сеть слухов сильнее любой стражи. У купцов есть деньги, у бояр — дружины, у Новьграда — серебро. Но у меня может быть то, что не купишь — уши самой реки». В её мире самые дорогие компании продавали не нефть и не золото — а информацию. Кто где сказал, куда пошёл, что подписал. Те, у кого были уши повсюду, держали мир в руках. Почему здесь должно быть иначе?

Она сжала поводья.

«Вопрос в одном: какую цену они возьмут? И готова ли я её заплатить».

Глина хлюпала под сапогами, кони тревожно фыркали, чувствуя сырость и туман. Дружина ехала молча, каждый крестился, когда из кустов взлетала ворона.

— Сегодня река тише обычного, — сказал один из воинов.

— Тише перед песней, — хмуро ответил Радомир.

Варя остановилась у самого берега. Туман стлался, как тяжёлое покрывало, шум реки гудел в груди. Она подняла руку — и дружина замерла.

— Дальше я пойду сама, — сказала она. — Никому не двигаться.

— Княжна! — шагнул Радомир. — Это безрассудство.

— Это договор, — отрезала она. — И он требует тишины.

Он хотел возразить, но встречный взгляд Вари был таким, что даже он отступил на шаг.

Она осталась у воды одна. Маша шептала молитвы за её спиной. Водная гладь перед Варей качнулась, и вдруг поверхность зашевелилась, раздвинулась, как занавес. Из глубины поднялись силуэты: длинные волосы стекали водопадом, глаза светились то зеленью, то холодным серебром. Красота их была пугающей, нереальной — словно в каждом движении было обещание и гибель.

— Княжна, — протянула первая, голос её звучал как плеск волн. — Зачем пришла одна? Боишься нас или веришь нам?

— Я пришла говорить, — Варя сделала ещё шаг вперёд, чувствуя, как холодная вода пробирает до костей. — Северии нужны союзники. Река — кровь княжества. Без неё мы погибнем.

Русалки переглянулись, смех прокатился по воде тихой рябью.

— Ты хочешь, чтобы мы стали твоими ушами и глазами, — сказала старшая. — Чтобы мы слышали всё, что шепчут на рынках, в теремах и в постелях.

— Да, — ответила Варя, не опуская взгляда. — Но у каждой сделки есть цена. Назовите её.

Вода вокруг русалки потемнела, будто тень легла на реку. Она улыбнулась — не по-человечески, с оттенком хищного торжества.

— Не серебро и не хлеб. У нас хватает и того, и другого. Мы возьмём то, чего у тебя пока нет. Мы возьмём память твоего сердца.

Варя ощутила, как будто лёд обжёг грудь.

— Память сердца? — переспросила она тихо.

— Когда она станет для тебя дороже золота и власти, — прошептала русалка. — Мы придём. И возьмём. Не сейчас. Когда решим, что час настал.

На миг Варя хотела возразить, но остановилась. Любая система держится на риске. Любая сделка имеет отложенные обязательства. Она знала это лучше других.

— Пусть будет так, — сказала она, и голос её был твёрдым, как при подписании контракта. — Северия заплатит, когда придёт время.

Русалки скользнули назад в воду, и только их смех остался на поверхности — звонкий, как звон монет, но с привкусом холода.

Варя стояла у берега одна, и только теперь позволила себе короткий вдох. Она понимала: сегодня она получила союз, но взяла на себя долг, от которого не уйти.

«Отложенный платёж, — подумала она. — И, возможно, самый дорогой в моей жизни».

Но где-то глубоко внутри она ощутила знакомое чувство: страх и азарт идут рядом, и именно в этой связке рождаются самые крупные сделки.