Княжна биржи

Глава 21. Холод под кожей мира

Князь Ярослав Новьградский

День клонился к вечеру, но свет в покоях князя всё ещё не гас.

На длинном столе — карты, свитки, сургучные печати. Воск застыл каплями, словно следы крови.

Ярослав стоял у окна, глядя на серое небо над Залесьем. На стекле дрожала тонкая полоска дождя.

В нём всё было выверено — движения, взгляд, даже тишина. Только пальцы правой руки ритмично стучали по подоконнику — невидимый счёт.

Дверь отворилась.

— Войди, — сказал он, не поворачиваясь.

Вошёл человек в плаще, лицо скрыто капюшоном. Из тех, кто не значится ни в одной книге и не сидит за чужим столом.

— Князь, — тихо. — Весть с дороги на север. На княжну Северии напали. Есть убитые и раненые.

Ярослав обернулся медленно.

— Жива?

— По словам людей с тракта — да. Но их отряд свернул в Чернолесье. Там… — посланник запнулся, — там след оборвался. Лес будто закрылся.

— Чернолесье, — повторил Ярослав, и в голосе не было удивления. — Оно никого не впускает, если не хочет.

Человек помедлил.

— Ещё кое-что. Один из купцов, по слухам, говорил о её смерти до того, как стало известно о нападении.

Ярослав поднял глаза.

— Имя.

— Любор. Торговец из Залесья. Тот самый, что на рынке сцепился с княжной.

Пауза. Только пламя свечей качнулось от сквозняка.

— Где он?

— В доме удовольствий у пристани. Говорят, вдребезги пьян.

— Сколько людей у тебя под рукой?

— Шестеро.

— Возьми восемь. Иди.

Человек кивнул и исчез так же тихо, как пришёл.

Ярослав остался один. Долго смотрел в окно, пока капли не превратили отражение в зыбкую маску.

Напали. В Чернолесье… и выжила.

Он сам не понял, почему это слово вызвало странное, острое облегчение.

Выжила — потому что сильная? Или потому что этот мир не готов её отпустить.

Он провёл рукой по столу, взгляд зацепился за карту Залесья. Линии торговых дорог.

Варвара. Княжна Северии. Женщина, которая говорит языком рынков, но действует как воин.

Опасно интересно, — подумал он.

Пальцы сжались, и перо хрустнуло, оставив на ладони чернильное пятно.

Он бросил взгляд на окно — туда, где туман поднимался над рекой, будто дыхание самого Чернолесья.

— Если она выбралась, — тихо сказал он, — значит, теперь этот мир действительно меняется.

Дом удовольствий “Речная лилия”

В зале «Речной Лилии» стоял полумрак. Воздух был пропитан сладковатым дымом, пролитым вином и духами, которые перебивали запах пота. Сквозь разноцветные занавеси пробивался свет фонарей, оставляя на полу пятна янтаря и золота. Музыканты перебирали струны, но никто их уже не слушал.

Любор сидел за широким столом, развалившись в кресле, в рубахе, расстёгнутой до пояса, и взглядом, блуждающим где-то между кубком и грудью девушки на коленях.

— Я ж говорил! — хохотнул он, пьяно мотая головой. — Сколько там было слов про княжну? Ха! Про «разум», про «торги», про «новую Северию»! И что? Где она теперь? В грязи под лесом! Там ей и место.

За столом воцарилась тишина.

Осташ ударил ладонью по столу так, что кубки подпрыгнули.

— Ты что мелешь, пьянь?! — прошипел он.

— Сказал, что всё по заслугам, — ухмыльнулся Любор. — Пусть знает, как на купцов хвост поднимать!

— Ты… — Осташ шагнул вперёд. — Ты что сделал, пёс?

Любор моргнул, пытаясь поймать фокус.

— Что? Я? Ничего!

— Не ври, — холодно бросила Ядвига. — Слышала я, как ты шептался в порту с людьми с севера.

— Просто слова! — замахал он руками. — Шутки, болтовня!

— Шутки?! — Гаврила ударил кулаком по столу. — Ты спятил?! Мы все в одной лодке! Ты что, заказал её?

Если княжна жива, ты нас всех утопил!

— Да не жива она! — заорал Любор. — Её нет!

— Откуда знаешь?! — Осташ ткнул пальцем ему в грудь. — Кто тебе сказал, а? Любор запнулся. Пьяная ухмылка сползла.

Тишина. Только капнуло вино, пролившееся с кубка.

— Я… — начал он, — я лишь… подсказал.

Ядвига побледнела.

— Ты что натворил, дурак? Мы договаривались не трогать её! Торговля — да, политика — да. Но не кровь!

— Она бы всё равно нас продала! — выкрикнул он, захлёбываясь.

Осташ ударил. Гулкий звук — кулак о челюсть.

Любор повалился, опрокинув кувшин. Девицы бросились прочь, арфа за занавесом оборвалась на пол-ноте.

— Ты нас подписал, — прошипел Гаврила, сжимая его за ворот. — Если она выжила — нас казнят вместе с тобой.

— Пусть! — прохрипел Любор, сплёвывая кровь. — Пусть приходит! Пусть попробует!

Дверь распахнулась.

Снаружи ворвался холод и запах дождя.

На пороге стояли люди в чёрных плащах. На груди у каждого — золотой лев Новьграда.

— Любор, торговец из Залесья, — произнёс старший. Голос его был тихим, как натянутая тетива. — Князь Новьграда желает услышать твои объяснения.

Купцы переглянулись, кто-то отпрянул, кто-то побледнел.

Любор замер, дрожащей рукой поставил кубок на стол.

— Я… ничего… — начал он, но его слова заглушил звук шагов.

Двое подошли ближе, схватили его за плечи.

Вино пролилось на пол, как кровь.

— Погодите! — выкрикнула Ядвига. — Мы не знали, что он… Он действовал сам! Без совета!

— Князь разберётся, — спокойно ответил воин. — А вам — на будущее: не верьте в слухи. Они слишком часто становятся приговорами.

И когда за ними захлопнулась дверь, в зале повисла тишина — такая густая, что даже свечи потрескивали тише обычного.

Осташ вытер пот со лба.

— Всё. Конец.

— Ещё нет, — сказала Ядвига, глядя в окно, где темнел силуэт реки. — Всё ещё только начинается.

Подвал был низким, своды — влажные, покрытые мхом. Капала вода. Факелы на стенах горели неровно, и пламя отражалось в железных кольцах, вбитых в камень.

Любор сидел на стуле, руки связаны. Лицо опухло, губы в трещинах, глаза бегают.

Его страх пах вином и потом.

Напротив — Ярослав. Без доспехов, без плаща, только простая тёмная рубаха.

Весь свет факела падал на его лицо, и из-за этого казалось, будто всё вокруг — тень, а он один виден миру.

— Ты знаешь, кто я, — сказал он тихо. Без вопроса.

Любор кивнул, судорожно сглотнув.

— Князь Новьграда… милостивый…

— Милость — это роскошь, — перебил Ярослав. — А я не люблю тратить то, что стоит слишком дорого.

Он прошёл вдоль стены, провёл пальцем по сырому камню, будто что-то взвешивал.

— Говорят, ты человек торговый. Ценишь выгоду.

— Я… я всего лишь купец… — прохрипел Любор. — Меня подставили…

— Подставили? — голос Ярослава был спокоен, почти равнодушен. —

Тогда расскажи, кому принадлежали те руки, что натянули лук.

Любор затряс головой.

— Не знаю! Это не я!

— Нет, — сказал Ярослав, всё ещё глядя на стену. — Но ты заплатил тому, кто знал.

Он обернулся.

Глаза его были холодными.

— Ты говорил о её смерти до того, как стрела была выпущена.

Ты, Любор, купил себе приговор.

— Она ведь жива… — сорвалось у Любора, и в ту же секунду он понял, что сказал лишнее.

Пауза.

Пламя факела качнулось, тень легла на лицо князя.

— Значит, жива, — произнёс он медленно. —

Ты не только подонок, но и дурак.

Любор дёрнулся, пытаясь что-то сказать, но Ярослав подошёл ближе.

Встал почти вплотную, так, что Любор почувствовал запах дождя и железа.

— Слушай внимательно, — сказал князь тихо.

— Здесь, в Залесье, я гость. Но там, где течёт река, и где стоит мой город, я — закон.

Если я решу, что твоё дыхание вредно для торговли, тебя просто не станет.

Понял? Любор закивал, дрожа.

— Князь… милость… я… я не хотел! Это всё… страх!

— Страх, — повторил Ярослав. — Хорошо. Тогда я подарю тебе то, чего ты боишься.

Он отступил на шаг, кивнул стоящему в тени человеку. Тот подошёл, поставил на стол небольшой ларец. Ярослав открыл его — внутри блеснули две вещи: перстень с купеческой печатью и мешочек с зерном, гнилым, пахнущим тленом.

— Я знаю, чем ты торговал. И с кем.

Твоя рука подписывала сделки на гнилое зерно, твоё серебро шло на стрелы.

Теперь твоя жизнь — тоже товар.

Он подошёл к столу, взял зерно, высыпал горсть на ладонь.

— Смотри, Любор. Всё, что ты сделал, — возвращается.

Он бросил зёрна на пол — и они упали глухо, как камешки.

— Уберите его.

— Куда, князь?

Ярослав медленно повернул голову.

— Вниз по реке, — сказал он. — Пусть торгует с тенью.

Любор вскрикнул, но двое солдат уже схватили его под руки. Дверь хлопнула. В подвале остался запах вина, сырости и страха.

Ярослав стоял молча, глядя, как последняя капля воды падает в каменную чашу. Капля упала. Он смотрел на неё и вдруг понял, что сжимает кулаки.

Не от злости — от какого-то странного напряжения, которое не проходило с того дня, как он говорил с ней у реки. У него было много женщин, но княжна была другая. Она не строила глазки, не старалась понравиться. Просто стояла и смотрела. И именно этим зацепила.

Он помнил, как при свете воды у неё блестели волосы, как она держала подбородок — чуть выше, чем нужно. Не гордость, а привычка командовать.

Он поймал себя на том, что хочет снова увидеть, как она морщит лоб, как делает паузу перед ответом. Ничего особенного — но почему-то именно это не выходило из головы.

Он усмехнулся. «Ты с ума сошёл, князь». Но внутри не отпускало. И теперь его тянуло узнать, какая она, когда не держит лицо княжны. Мысль была простая, земная. Не о политике. Не о договорах. О женщине, которая вдруг встала поперёк всех его правил.

Он выдохнул и тихо сказал себе:

— Проклятье.

И впервые за долгое время почувствовал интерес. Настоящий интерес.

Свято-Никольский Чернолесский монастырь. Ночной дозор.

Колокол не звонил, но братья поднялись — как по невидимому зову. Тишина стояла глухая, даже псы под стенами не лаяли. Весна не приносила тепла. Воздух был сух и холоден, будто шёл с глубин земли.

— Что-то в ветре не так, — сказал послушник Прохор, прижимая к груди крест.

— Не ветер, — ответил другой. — Слышишь? Словно кто-то дышит под землёй.

Настоятель монастыря Савва вышел на стену последним. В одной руке — древний посох с железной окладкой, в другой — факел, огонь которого трепетал и гас, едва он поднял его выше головы.

— Молитесь, братья, — тихо сказал он. — Сегодня ночь не наша.

Холод усилился. Камни под ногами побелели, на швах между ними проступил иней.

Один из монахов обернулся к воротам — и замер. На чёрной земле, что тянулась до самого леса, появилась тонкая полоса белизны. Как будто кто-то провёл кистью по воздуху. Полоса стала шире. Потом — ещё. А потом из этой белизны вышло нечто.

Сначала — просто туман, тяжёлый, с хрустом, как перемалываемое стекло. Потом — очертания: длинное тело, гибкое, полупрозрачное, словно высеченное из льда.

Крылья — как сплетение инея и тонких жил, каждая переливалась бледным светом.

Голова — узкая, с двумя светящимися углями вместо глаз. Она шла не касаясь земли, и с каждым её шагом земля белела от льда. Факелы гасли. Воздух звенел.

— Господи… — выдохнул кто-то, но звук сразу замёрз в воздухе.

Существо подняло голову. Лёд на стене треснул, и из трещин вырвался пар — холодный, как дыхание самой смерти. Один из братьев, самый молодой, не выдержал и побежал. Не успел добежать до ворот — застыл. На глазах у всех его тело побелело, покрылось инеем, а потом просто осыпалось пылью. Савва не крикнул, не дрогнул.

Он поднял посох и стукнул им о землю. Послышался звон — низкий, как гул колокола.

И из оружейной монастыря ответил металл — мечи из руды Чёрного Змея загудели в своих ножнах. Факелы вновь вспыхнули. Существо вздрогнуло, будто почувствовало силу, что ему противостоит. На миг всё замерло. Даже воздух. А потом оно отступило — не обернувшись, просто растаяло. Но холод остался. Иней лёг на тела, на стены, на крест. Братья молчали. Только дыхание слышалось — частое, хриплое.

Савва опустил посох, перекрестился и сказал глухо:

— Так бывает только перед возрождением Тьмы.

Он подошёл к каменной стене, провёл рукой по инею. На белой поверхности остался узор — будто след крыла.

— Глефара, — произнёс он наконец. — Дочь Мерзлоты.

Первая, кто приходит, когда земля перестаёт быть живой.

Он посмотрел на своих братьев.

— Запишите это. Чтобы больше никто не думал, что древние летописи — сказки.

Савва стоял у окна. Иней всё ещё держался на стекле, будто ночь не ушла, а просто затаилась за стеной. Пимен вошёл бесшумно, прижимая к груди свитки. На ресницах у него поблёскивал иней.

— Вы звали, отец настоятель?

— Звал, — Савва не обернулся. — Ты видел то же, что и остальные?

— Видел, — тихо ответил Пимен. — Но не могу понять, что видел. Оно не было живым… и не было мёртвым.

Савва повернулся. Его лицо было спокойным, но глаза — настороженные, как у человека, который уже знает ответ.

— Это была первая весть.

— От кого?

— Не от кого, — Савва медленно подошёл к столу, где в железной чаше лежал кусок льда, не растаявший с ночи. — От самой земли.

Пимен нахмурился.

— Вы думаете… это Тьма? Та самая, о которой писано в старых книгах?

— Я не думаю, — Савва провёл рукой по стене, где под штукатуркой проступал древний знак — круг с пересечением линий. — Я помню.

Когда строили эти стены, братья нашли под землёй древние свитки. Я читал их, когда был ещё послушником.

Там говорилось: «Когда лёд заговорит, огонь ответит». Я считал то притчей. Пока не увидел эту ночь. Пимен шагнул ближе, понизил голос:

— Один из братьев… выжил. Но будто умом помутился. Не говорит. Только на стене углём написал слово.

— Какое? — спросил Савва.

— Глефара.

Молчание повисло, тяжёлое, как колокол перед ударом.

Савва перекрестился.

— Значит, память пробудилась.

Он поднял глаза на Пимена:

— Пиши, брат. Всё, что видел, слышал и чувствовал. Даже то, чего не понял.

— Для кого, отец? Кто прочитает, если все погибнем?

— Для тех, кто выживет. — Савва протянул ему перо. — Мы не сможем остановить Тьму, если забудем, как она приходит.

Пимен взял перо, крепко, как оружие.

— Тогда пусть перо помнит за нас.

Савва тихо ответил:

— Да будет так. И пусть Господь даст нам ещё одно утро.

Из Чернолесских свитков. Запись монаха Пимена.

«В весну нынешнюю, при луне убывающей, видено было нечто, что не снег и не дым.

Вышло из холода и вернулось в него, но оставило след.

Где ступило — земля звенит, как железо под мечом.

Где взглянуло — дыхание в груди замирает.

Один брат окаменел, другой без крика рассыпался, будто солью стал.

Настоятель рёк: то — Глефара, дочь Мерзлоты.

В книгах старых писано, что она идёт впереди Тьмы, как знак пути.

Мы молились до рассвета, но лёд на стенах не растаял.

Сей знак — начало. Пишу, чтобы помнили те, кто выживет.»

Когда Пимен ушёл, в келье стало пусто. Свеча догорела, оставив тонкую струйку дыма, похожую на душу, что ещё не поняла — осталась ли она на земле.

Савва стоял у алтаря, руки его дрожали, но не от старости. Он шептал не молитву — разговор. С тем, кто, может быть, больше не слушает.

— Господи…

Мы снова на краю.

Мы видели, как лёд идёт по земле, как свет меркнет в глазах живых, и молчание становится тяжелее молитвы. Если это кара — прими. Если это испытание — дай знак.

Ты дал нам слово, и мы сделали из него клинок. Мы зовём его молитвой, но это — оружие, выточенное из веры. Одни держат меч, другие — книгу. А мы держим звук, что рассекал тьму. Мы — не маги. Мы просто знаем, как заставить имя Твоё резать воздух, как сталь. Когда брат произносит “Изгони тьму”, он не просит — он приказывает.

Мы не чудотворцы. Мы солдаты. Но если Тьма вернулась, значит, Ты опять оставил врата открытыми. И если больше некому их закрыть — значит, мы будем молиться так, чтобы небо дрогнуло.

Он опустился на колени.

В окне ещё тлел рассвет.

На миг ему показалось, что вдалеке — за монастырскими стенами — кто-то ответил эхом.

Низким, протяжным, словно голос земли.

— Пусть молитва станет мечом, — прошептал он. — И пусть меч не дрогнет.

Он поднялся медленно, опираясь на край алтаря. Свет в окне стал чуть теплее — будто солнце наконец решилось взглянуть внутрь. Но Савва знал: это не утро. Это передышка.

Перед первой битвой, где слово станет оружием, а тьма — не врагом, а зеркалом веры.

Он перекрестился и тихо сказал:

— Если небо молчит, значит, говорить будем мы.