Княжна биржи

Глава 05. Хлеб и сталь

Варя на ощупь потянулась к сапогам — и застыла. Сапог не было.

Она нахмурилась, села на лавке. Вчера вечером оставила их у стены, аккуратно рядом. Теперь один стоял у двери, второй — на печи (!), а пояс вовсе висел на крюке для горшка.

— Маша! — окликнула она.

Служанка заглянула сонная, волосы ещё влажные после бани.

— Чего, княжна?

— Ты сапоги переставляла?

— Я? — Маша перекрестилась. — Да чтоб меня гром! Не трогала!

И в тот же миг в углу, у печи, раздалось недовольное хмыканье. Варя резко повернула голову. В дымке тепла мелькнуло что-то низкое, коренастое, глаза блеснули, как угольки.

— Эх, бабы… — пробормотал сиплый голос. — Всё не там кладёте, всё не так вешаете… Да и сапоги твои, княжна, пахнут болотом, не иначе по грязи таскалась.

Маша охнула и опять перекрестилась.

— Домовой! — прошептала она. — Ой, прости, хозяин, не серчай…

Варя поднялась и, вместо того чтобы испугаться, скрестила руки.

— Значит, это ты переставил?

Из-за печи донеслось ворчание.

— А кто ж ещё порядок наведёт? Княжна, а княжна, дом — он не казна, его счётом не удержишь. Тут порядок душой держат.

У Вари дёрнулся уголок губ.

— Совет принимаю, — сказала она серьёзно. — Только сапоги оставляй на полу, а не на печи. У меня, знаешь ли, встреча с дружиной, а не с чертями.

В углу послышался смешок, сухой, как треск дров.

— Ну-ну. Посмотрим, княжна, как дружина на тебя взглянет. А сапоги… ладно уж. Поставлю, где надо.

И правда: когда Варя обернулась, сапоги стояли ровно у стены, будто их никто и не трогал.

Маша дрожала, как осиновый лист.

— Княжна… вы ему отвечаете?

— А что? — Варя пожала плечами. — Дом уважаешь — дом уважает тебя. Даже если он ворчит.

Двор был полон. Копья стояли рядами, кольчуги поблёскивали тускло, на лицах — усталость и скрытая насмешка. Радомир выстроил людей и отошёл в сторону, давая понять: слово теперь за княжной.

Варя вышла из терема без парадных одежд. Простая тёмная сукня, плащ на плечах, волосы убраны лентой. Не для красоты — для того, чтобы можно было шагать уверенно.

Гул голосов стих, но глаза дружинников смотрели с явным сомнением.

— Гляди, жива и ходит, — шепнул кто-то.

— Ну-ну… пусть скажет, что нам за службу, — отозвался другой.

Варя остановилась перед ними, вскинула голову. Тело дрожало — мышцы ещё не оправились после щита. Но голос вышел ровным:

— Я вижу, вы голодны. Я вижу, кони ваши тощие, стрелы — разные, доспехи — латаны. Я вижу, вы ждёте ответа: будет ли у Северии завтра.

Кто-то усмехнулся в толпе.

— Сказки княжна расскажет!

Она не дрогнула.

— Сказок не будет. Всё, что у вас должно быть, утаили бояре. И вчера они часть вернули — потому что я этого потребовала.

Шум прошёл по рядам. Несколько воинов переглянулись.

— А хлеб? — выкрикнул один.

— Будет. — Варя обвела их взглядом. — Но не за пьянку и леность. Хлеб, серебро и защита земли будут только тем, кто стоит рядом, а не ищет, куда уйти.

Наступила тишина. Кто-то кашлянул. Воины не ожидали, что слабая княжна заговорит так.

Она выдержала паузу и добавила:

— Северия держится на вас. Но и вы держитесь на ней. И если мы будем рвать её по кускам, завтра не останется ничего.

Молчание. Потом один из дружинников, бородатый, шагнул вперёд, вонзил копьё в землю и сказал громко:

— Хоть кто-то сказал нам правду.

Ещё один ударил копьём о землю. Потом третий.

Гул разнёсся по двору, ритмичный, тяжёлый.

Радомир смотрел молча. Но в его взгляде Варя впервые увидела уважение, не только испытание.

Гул копий постепенно стих. Дружина стояла молча, но в молчании этом уже не было насмешки. Варя чувствовала на себе десятки взглядов — тяжёлых, цепких, но уже без прежнего презрения.

Она повернулась, собираясь уйти, и в этот момент услышала за спинами шёпот:

— Сильна, не спорю… но за Яромиром пошли бы и без слов.

Кто-то шикнул, кто-то хмыкнул.

Имя резануло Варю, как холодный ветер. Она не показала виду, но внутри стало ясно: уважение дружины — не подарок. Завтра они могут воспеть другого.

Значит, у меня мало времени. Каждое слово, каждый шаг теперь должны быть верными.

Она подняла голову выше и прошла мимо строя, будто не слышала ни шёпота, ни смешков. Но в сердце уже занозой сидело новое имя — Яромир.

Варя сидела у стола, грея ладони о кружку с горячим отваром. Шум дружины ещё стоял в ушах, будто копья до сих пор били в землю.

Дверь скрипнула, вошёл Радомир.

— Сегодня ты их удержала, — сказал он. — Но дружину не накормишь словами.

— Потому нужны дороги, — ответила Варя.

— Дороги? — он прищурился. — Знаешь ли ты, что они держат?

— Скажи, — кивнула она.

Радомир шагнул к столу, пальцем начертал на дереве воображаемую карту.

— Первое — река. По реке хлеб шёл в посад, лодьи тянули рыбу и зерно. Теперь — пусто. Зимой у берега лес валили, корни в воду пустили — русалки прогневались. Люди крестятся и боятся. Ни один купец не рискнёт груз везти, если песня в тумане зазвучит. А без реки хлеба не будет.

Он сдвинул палец выше.

— Второе — Верхний тракт. Им в Новьград ходили обозы, серебро с наших рудников текло в казну, товары везли. Теперь дорогу держат вольные люди — кто-то бывшие дружинники, кто-то разбойники. Берут пошлину, а то и весь обоз уводят. Серебро в казну не доходит, а без серебра и торговля стоит, и наёмников не нанять.

Палец ткнул в сторону.

— Третье — Нижний тракт. По нему уголь шёл из ям, лес — из угодий. Кузница жила этим. Весной половину тракта смыло, остальное держат люди Ратмира. А там лес густой, не всякий рискнёт идти: лешие свои законы ставят.

Он выпрямился.

— Вот тебе и дороги. Река, Верхний и Нижний тракт. Без них Северия задохнётся.

Варя молчала, перебирая в уме цепь. Хлеб, серебро, лес. Всё нужно, но что первым?

— Начнём с реки, — сказала она. — С хлеба. Если дружина сыта, мечи стоят крепко.

Радомир кивнул медленно.

— Значит, завтра проверим переправы. Но помни: там не люди ждут. Там русалки.

Варя встретила его взгляд.

— Значит, узнаем, как с ними говорить.

Изба погрузилась в сумерки, лишь огонь в очаге бросал красные отблески на стены. Варя сидела у окна, глядя на темноту двора. Думала о дорогах, о реке, о трактах.

— Маша, — позвала она. — Ты слышала что-нибудь о рудниках?

Служанка подняла голову от пряжи, моргнула.

— О серебряных? Слыхала, княжна. Кто ж о них не слыхал? Старухи про них байки сказывают, будто про грозу или про лесного.

Она придвинулась ближе, понизила голос:

— Давным-давно то было. Ещё при деде твоём мужики пошли в Сиверские горы — камень колоть, известь добывать. А там нашли жилу серебра, блестит, как луна в росе. Только говорят: показал её им не человек, а подземный. Сидел в тьме, глаза горели, будто две свечи. «Бери, — мол, — копай, только меру знай». А люди разве знают меру? Стали глубже лезть, всё хотели больше. Тогда подземный и прогневался: в шахтах обвалы пошли, кто-то камнем задавлен, кто-то и вовсе пропал без следа.

Маша перекрестилась.

— Вот и нынче бабы судачат: серебро-то княжество кормит, да с проклятьем оно. Казна у нас всегда пустеет быстрее, чем полнится. Сколько ни возьмёшь — всё в песок уходит.

Варя слушала молча. Серебро как кровь текло через Северию, а она впервые увидела: даже в сказках оно не было подарком.

— Красиво рассказываешь, — сказала она. — Только выходит, не серебро беда, а люди.

— Может, и люди, — Маша пожала плечами. — А может, и правда подземный сидит до сих пор, ждёт, пока меру нарушат.

Варя усмехнулась.

— Что ж. Значит, надо научиться держать меру.

Варя машинально коснулась перстня на пальце. Камень чуть дрогнул, и перед её глазами снова вспыхнула сеть нитей. Река — серая, неровная, местами оборванная. Дороги — тонкие линии, и на них чёрные узлы, будто кто-то перекусил их зубами.

А там, на севере, горели серебристым светом жилы. Словно сама земля дышала под кожей. Но свет был неровный, с провалами: где-то серебро текло в казну, а где-то тонуло в темноте.

Значит, и байки Маши, и слова Радомира — правда. Серебро уходит. Казна помнит, где оно теряется.

Варя закрыла глаза, и видение рассеялось.

Тут из угла, где темнел очаг, донёсся сиплый смешок. Варя обернулась.

— Хе-хе, — проворчал знакомый голос. — Верно говоришь, княжна. Не серебро держит дом, а мера. Кто меру теряет — у того и казна, и счастье сквозь пальцы утекают.

Маша ойкнула и снова перекрестилась.

— Домовой…

Варя только кивнула, будто это был не дух, а старый советчик.

— Слушаю. Запомню.

Домовой хмыкнул, и угол избы снова погрузился в тишину.

Огонь в очаге догорел, и в тишине Варя подумала: “С хлебом я хоть знаю, как считать, — А вот как вести переговоры с русалками?…” — и впервые Варе стало по-настоящему страшно. Но отступать было некуда: река ждала княжну.