Княжна биржи

Глава 06. Песнь реки

Рассвет был холодный, в тумане всё ещё пахло талым снегом и сырой землёй. Варя вышла во двор сама, без Машиной руки. Подол её сукни был забрызган грязью, дыхание давалось тяжело, но она не остановилась.

Радомир уже ждал. Стоял неподвижно, как камень, только глаза следили пристально. Воины лениво собрались по краям двора, с усмешками: им было любопытно, как княжна снова упадёт в грязь.

— Щит, — сказал воевода.

Дружинник положил на землю круглый, потемневший от времени щит. Варя наклонилась, подняла его. С непривычки он будто сразу впился в руки, плечи загорелись болью. Она стиснула зубы.

— Встань, — приказал Радомир. — Ноги шире. Спина прямая.

Варя встала. Сначала казалось, что просто держать щит — легко. Но через мгновение руки задрожали. Мышцы ныли, дыхание рвалось.

Она чувствовала взгляды за спиной: дружинники переговаривались, кто-то тихо усмехнулся.

— Не хватай воздух, — сказал Радомир. — Дыши ровно. Глубже.

Варя пыталась. В лёгких горело, щит тянул вниз. Всё тело кричало: «Опусти!» Но она знала: если опустит сейчас — они будут помнить только это.

Секунды казались вечностью. Щит качнулся, она споткнулась, упала на колено. Гул смеха прошёл по рядам.

Варя подняла голову и встретилась глазами с Радомиром. Он не двинулся, не помог — только смотрел.

— Поднимайся. Сама.

Она встала. Занесла щит снова. Слёзы боли жгли глаза, но лицо оставалось каменным.

— Держи, — коротко сказал Радомир.

Она держала. Дрожь шла по рукам, по спине, ноги горели, но она стояла. Секунда, ещё секунда, ещё…

— Два дня назад, ты упала сразу, — произнёс он. — Сегодня — стоишь.

Эти слова, сказанные негромко, прозвучали для неё громче, чем смех дружины.

Она почувствовала: мышцы предают, но внутри поднимается другое — упрямство, холодное и твёрдое.

Щит наконец выскользнул из пальцев, упал в грязь. Варя тяжело дышала, волосы прилипли ко лбу.

Дружинники больше не смеялись. Кто-то переглянулся, кто-то кивнул.

Радомир подошёл ближе, поднял щит и поставил у её ног.

— Завтра — дольше.

Варя выпрямилась, хоть колени дрожали.

— Будет дольше.

И впервые в глазах воеводы мелькнуло уважение, не скрытое, не проверочное — настоящее.

Двор гудел: коней выводили из конюшен, дружинники подтягивали подпруги, звенели пряжки. Варя стояла у крыльца, кутаясь в плащ. Решение было принято: первым узлом станет река. Без хлеба дружина и посад не выстоят, сколько бы серебра ни было в казне.

Радомир уже ждал её у ворот, суровый и молчаливый.

И тут из строя дружинников отделился юноша. Высокий, плечистый, с лицом, где всё было слишком правильным — ровные скулы, тёмные волосы, глаза, в которых смех горел даже в тумане. На нём кольчуга сидела так, словно выкована под него, и меч у пояса не утяжелял, а подчёркивал стать.

— Княжна, — с поклоном, но с такой лёгкой усмешкой, будто он приветствовал ровню, — честь для меня сопровождать вас. Яромир, племянник воеводы.

Он скользнул взглядом на Машу, что держала поводья её кобылы, и подмигнул так, что девчонка залилась краской.

— Машенька, — протянул он певуче. — Если княжна устанет, ты ей хоть песню спой, а то у Радомира суровости хватит на троих.

— Яро! — рявкнул Радомир, и его голос был как удар топора. — Сдерживай язык.

— Есть, дядя, — Яромир вскинул ладонь, будто клялся, но глаза всё равно смеялись. Дружинники вокруг фыркнули, пряча улыбки: с ним рядом напряжение таяло, даже перед походом.

Варя смотрела на него холодно. Внутри кольнуло: она вырывала уважение шаг за шагом, каплей пота и упрямства. А Яромир получал его просто тем, что выходил во двор — и люди тянулись к нему, будто это естественно.

Опасный мальчишка, — подумала она. — Слишком лёгкий, слишком любимый. Таких поднимают на щит быстрее, чем заслужат.

Маша подвела кобылу, и Варя уставилась на неё с сомнением. Крупное животное фыркало, переступало копытами по грязи, и казалось, что оно сильнее и упрямее её самой.

— Вверх, княжна, — сказал Радомир.

Она подняла ногу в стремя — и едва не соскользнула обратно. Тело, всё ещё слабое и ломящее после тренировки, не слушалось.

— Дай руку, — усмехнулся Яромир, и прежде чем она возразила, легко подтолкнул её снизу. Варя оказалась в седле, хоть и неловко.

— Спина прямо, — бросил Радомир. — Ноги прижми, повод крепче держи.

Кобыла двинулась, и Варя ощутила, как мир под ней закачался, будто палуба корабля. Она стиснула зубы и ухватилась за поводья так, что побелели пальцы.

Я умею держать позиции в обвал, — подумала она. — Значит, смогу удержаться и здесь.

— В путь, — сказала Варя твёрдо.

Радомир молча повёл отряд. Яромир легко вскочил на коня и, не удержавшись, снова глянул на Машу — так, что она ещё сильнее смутилась.

Весна встретила их сыростью и бесконечной капелью. Ноги лошадей вязли в грязи: талая вода бежала ручьями, прокладывая себе новые русла прямо по дороге. Сапоги дружинников чавкали, в ушах стоял запах мокрой земли и прелых листьев.

Варя держалась в седле крепко, хотя было очень тяжело. Она смотрела по сторонам и видела — земля живёт, но не для людей.

У обочин торчали остовы лодей. Когда-то они ходили по реке, полные хлеба, а теперь лежали на боку, доски посерели, клёпки вывалились. На кольях висели свёрнутые сети, почерневшие, местами гнилые. Ни свежей смолы, ни запаха рыбы. Словно сама река вытолкнула всё живое и оставила только память.

— Глянь-ка, — шепнул один из дружинников, перекрестившись, — лодья, как утопленница: глазницы пустые.

— Тише ты, — одёрнул его другой. — Не поминай лишнего. Песнь услышат — и конец.

Варя уловила эти слова. Они шли строем, и всё равно каждый второй крестился, каждый третий шептал молитвы. Шуток не было: даже Яромир, обычно лёгкий, на этот раз молчал, лишь поводья держал крепче.

— Люди не подходят к реке? — спросила Варя негромко.

— Боятся, — ответил Радомир. — С зимы ни один купец не решился выйти на воду. Кто сунулся — того лодью нашли пустую.

Варя молчала. Она смотрела на серую воду впереди, на свинцовое течение, что блестело между талых берегов. И понимала: здесь решается не дело торговли, а сама жизнь Северии.

Без реки хлеба не будет. Без хлеба не будет дружины. А без дружины не будет княжества.

Она выдохнула и сжала пальцы. Её глаза оставались спокойными, но внутри нарастало напряжение, словно сама река уже ждала её.

Река лежала перед ними широкой серой лентой, блестящей в тумане. Вода казалась тихой, но в этой тишине чувствовалась угроза — как будто под гладью пряталась чужая жизнь.

Дружина остановилась у берега. Никто не решился первым ступить на мостки.

Вода дрогнула. Сначала едва заметно, будто ветер коснулся её ладонью. Потом из глубины поднялись силуэты. Женские фигуры, длинные волосы струились по плечам и вились в воде, как водоросли. Лица — прекрасные и чужие, глаза — глубокие, зелёные, с хищным блеском.

Кто-то из воинов перекрестился, кто-то выдохнул сквозь зубы.

И тогда зазвучало. Песня шла не словами, а тягучим напевом, словно сама река заговорила. Голоса тянулись в унисон, мягко, завораживающе. У дружинников волосы встали дыбом: сердце било чаще, руки слабели.

— Княжна… — прошептал один и шагнул ближе к воде, будто хотел войти в неё сам.

— Держать строй! — резко приказал Радомир. Его голос был, как удар меча, и воины очнулись.

Русалки смеялись в воде, звонко и страшно. Волосы их развевались, лица мерцали сквозь рябь. Они не нападали, но их песня была испытанием.

Варя чувствовала, как холод бежит по спине. Но она поняла: это проверка. Если дружина дрогнет сейчас — договора не будет, хлеба не будет, Северия падёт.

Она глубоко вдохнула, переступила вперёд и остановилась у самого края.

«Вы хотите проверить меня? Проверяйте. Я привыкла смотреть в хаос и не моргать».

Вода зашевелилась у мостков. Русалки поднимались одна за другой — волосы струились по плечам, глаза светились зелёным и янтарным блеском. Их лица были прекрасны и чужды, как луна в ночной воде.

— Кто зовёт реку? — запела первая. — Кто ступил, не поклонившись?

Рядом выплыла вторая, тёмноволосая, кожа её была прозрачна, словно сама из воды соткана.

— Мы слышим: ваши люди валили лес. Корни в реку гнали, берега рвали. Вода задыхалась.

Третья рассмеялась, но смех её был, как холодная рябь.

— Люди берут рыбу, зерно везут лодьями. А что оставляют реке? Ни венка, ни хлеба, ни песни.

Дружинники позади переглянулись, кто-то перекрестился, кто-то опустил глаза.

Варя сделала шаг вперёд. Голос её дрожал внутри, но снаружи звучал ровно:

— Я княжна Северии. Я пришла говорить.

Русалки зашептались, и шёпот их был похож на журчание воды в камышах.

— Говорить? Люди редко говорят. Люди рубят. Люди забывают.

Варя выпрямилась.

— Я не стану спорить, — сказала Варя. — Вы правы: люди брали и забывали благодарить. Так не будет больше. Каждый год, на весенний праздник, часть хлеба будет дарована реке. Каравай — в воду, венки — на струю, песни — у берега. Чтобы вы знали: мы помним, кому обязаны урожаем.

Русалки притихли, слушая её. Вода вокруг них блестела серебром, и туман на миг разошёлся, будто сама река ждала ответа.

И тут Яромир двинул коня вперёд.

— Слово? — усмехнулся он. — Да разве песнями и караваями удержишь реку? Нечисть понимает одно — сталь. Прогнать их мечами — и будет путь чист.

Шёпот дружинников прошёл по рядам: многие закивали, многие облегчённо улыбнулись. Сила привычнее, чем обряд.

Варя обернулась к Яромиру. Его глаза сверкали, лицо было открытое, молодое, и именно в этом — опасность. Ему верили, потому что он говорил просто.

— Силой можно прогнать, — сказала она ровно. — Но силой не удержишь. Сегодня меч выгонит, завтра река возьмёт сама. Ты ударишь — а она споёт сильнее.

Яромир усмехнулся дерзко, и его смех подхватили несколько молодых дружинников. Но смех быстро стих: вода снова зашевелилась, и русалки запели ещё громче, так что волосы встали дыбом.

Варя шагнула вперёд.

— Я выбираю договор. Слово — крепче меча там, где меча не видно.

Тишина легла над водой. Русалки перестали петь и начали шептаться. Лишь одна, с косой цвета золота, приблизилась ближе всех.

— Ты обещаешь? — её голос был мягок и опасен. — Обещание княжны держит весь народ. Нарушишь — река возьмёт сама — и хлеб, и людей.

— Я обещаю, — сказала Варя.

Вода вокруг русалок вспыхнула серебром, словно в глубине пролился свет луны.

Русалки молчали, их волосы сливались с течением, глаза светились, как глубины под луной. Потом та, что с золотой косой, подняла руку из воды. В её ладони блеснул круглый жемчужный шар, светлый, как капля утренней росы.

— Договор держим, — пропела она. — Дар — вам. Чтобы помнили: река слушает, река помнит. Нарушите — жемчуг потемнеет, и тогда вода сама возьмёт своё.

Она бросила жемчужину на берег. Та упала на сырую землю и засияла холодным светом.

Варя склонилась, подняла её. Жемчужина была тяжёлой, будто внутри билось сердце самой реки.

— Приму, — сказала она. — И слово своё держу.

Русалка что с золотой косой, опять подняла из воды ладонь. На ней блестели круглые жемчужины, словно капли, что не падали в реку, а застыли вечностью.

— Наши слёзы — жемчуг, — сказала она. — Мы прячем их в глубине. Для нас они память, для людей — богатство. Мы не дарим его тем, кто забывает реку.

Варя сжала в ладони подаренную жемчужину, посмотрела прямо в зелёные глаза русалки.

— Тогда давайте условие. Хлеб и венки будут реке — по праздникам. Но и вы дадите Северии жемчуг. Не как милость, а как торговлю. Чтобы ваши слёзы пошли в ожерелья и чаши, а взамен сюда шёл товар и серебро.

Русалки переглянулись. Их смех стал гулким, как плеск воды о брёвна.

— Ты хочешь торговать с рекой, княжна?

— Я хочу, чтобы река и люди жили вместе. Если Северия падёт — не будет и даров. Если Северия встанет — и ваши слёзы будут в почёте.

Молчание тянулось долго. Потом та, что с чёрными косами, медленно кивнула.

— Пусть так. В знак договора — наши слёзы будут твоими жемчугами. Но помни: если слово нарушишь, жемчуг потемнеет, и тогда в нём не будет красоты, а только горечь.

На берег упал пригоршень жемчуга, каждый камень сверкал, как свет луны в воде.

Русалки улыбнулись, и смех их уже не был хищным. Вода зашумела, и одна за другой они растворились в глубине, оставив за собой серебристые круги.

Дружинники выдохнули. Кто-то перекрестился, кто-то переглянулся, и в этих взглядах было больше уважения, чем утром. Радомир кивнул коротко. Яромир лишь усмехнулся, но в глазах его мелькнула тень раздражения.

Позже, уже в тишине терема, Варя зажала жемчуг в ладони и коснулась перстня-артефакта.

Мир качнулся, и перед глазами вспыхнула сеть нитей.

— Река, — прошептала она.

Линия, что раньше была серой и рваной, теперь светилась мягким серебром. Потоки хлеба снова шли к посадским амбарам. Она видела, как открываются амбары, как мельницы снова крутят колёса, как дружина получает пайки.

А рядом, на ветвях артефакта, загорелись новые огни — белые, холодные, как жемчужины.

Жемчуг — новый поток, поняла она. Не только хлеб и серебро, но и торговля, которой у Северии никогда не было.

Но жемчуг в её ладони мерцал неровно: свет внутри дрожал.

Договор хрупкий, — поняла она. — Русалки держат слово, пока и мы держим своё.

Она глубоко вдохнула и отпустила видение.

В темноте угла сиплый голос домового пробурчал:

— Не только хлеб в казну кладут. Обещание тоже вес имеет. Нарушишь — тяжелей серебра потянет.

Варя сжала жемчуг крепче.

— Тогда нарушать я не стану.