Княжна биржи

Глава 02. Мир, который дышит иначе

Свет пробивался сквозь щели в ставнях — тусклый, сероватый, весенний. Варя открыла глаза и на миг не поняла, где находится. Потолок низкий, почерневшие балки, запах дыма и сухих трав, которые висели пучками под самым сводом. Не её потолок. Не её жизнь.

Она резко вдохнула — и чужое тело ответило болью. Слабое, будто после долгой болезни. Плечи ломило, руки казались тоньше, чем должны, коса тянула шею. Она приподняла ладонь — бледные пальцы, длинные, непривычные. Даже дыхание не её.

— Господи… — вырвалось почти шёпотом.

В голове мелькнуло: сон. кома. сбой. Но разве сон может так пахнуть — дымом, кислой капустой и сырым деревом? Разве кома может заставлять чувствовать тяжесть волос, холод половиц, треск за стеной?

Она села, спустив ноги на пол. Доски скрипнули. На ней была простая рубаха, грубая, но чистая, подпоясанная тесёмкой. У стены стояли сапожки — чужие, узкие. Рядом — глиняная чашка с остывшим отваром. Всё это принадлежало не ей.

«Я… где? И кто?»

На столике у стены стояла глиняная миска с похлёбкой — сероватый отвар с крупами и запахом сушёных грибов. Рядом — краюха ржаного хлеба, твёрдая, словно камень. Варя поднесла кусок к лицу: кислый, деревенский, совсем не тот, к которому привыкла. Она откусила — и рот наполнила терпкая горечь зерна.

В этот миг её кольнуло сильнее, чем от любых слов. Сон не может так отдавать сухим ржаным мякишем, не может хрустеть под зубами. Это реальность. Чужая, грубая, пахнущая дымом и хлебом — но реальность.

Она заставила себя доесть, хотя горло с трудом пропускало еду. «Если тело слабое — нужно кормить его. На пустом желудке войну не выигрывают», — мелькнуло, и от этой мысли стало чуть спокойнее: хоть какие-то правила остались прежними.

Память упрямо предлагала вчерашние лица бояр, гул гридницы, взгляд воеводы. А ещё — слова девчонки-служанки: «думали, помрёшь, как мать твоя…» Значит, это не сон. Её приняли за княжну. Слабую, бесполезную, готовую уйти за матерью.

Сердце стучало слишком быстро. Она зажмурилась, будто могла всё это отменить. Но когда открыла глаза, балки никуда не делись.

«Попаданка. Чёрт. Самый нелепый жанр — и я в нём главная героиня».

Она хрипло рассмеялась и тут же прикусила губу, чтобы не расплакаться.

«Почему я? Почему сюда? И что теперь?»

Ответа не было. Но оставалось одно: она жива. Пока жива. И если вчера она сумела заговорить бояр — значит, может справиться и дальше.

За дверью послышались лёгкие шаги. В комнату заглянула служанка — тонкая, с косой до пояса, лицо ещё совсем детское.

— Княжна… вы встали! — Девчонка всплеснула руками. — Я Маша. Батюшка велел глядеть за вами.

Память отзывалась странно. Она знала, что девчонку зовут Маша — будто это слово всплыло не из её головы, а из глубины чужой жизни. Она помнила, как по утрам слышала скрип именно этой двери… и при этом не могла вспомнить лица матери. Память княжны жила в ней обрывками, как старая ткань, где целое соседствует с дырами.

Варя кивнула, сглотнув.

— Отец… он всё ещё?..

— Лежит, княжна. С постели не встаёт, — голос девчонки дрогнул. — Велели сказать, что ждёт вас.

Слова обожгли сильнее, чем холод половиц. Отец. Умирающий князь. Чужой и в то же время — её. И она обязана увидеть его.

— Помоги мне одеться, — сказала Варя и услышала в своём голосе неожиданную твёрдость. — Я пойду к нему.

В коридоре пахло сыростью и лекарственными травами. Варя шла, держась за стену. Половицы скрипели. Каждое дыхание в тереме напоминало: дом не молод, и хозяин его тоже.

Отец лежал в покоях, заваленный подушками. Седые волосы спутались, кожа на лице тонкая, будто бумага, прожилки синели. Вчера он ещё поднял руку, когда она вошла с гридницы. Сегодня рука опала на одеяло, пальцы скрючены.

— Батюшка, — Варя присела рядом.

Глаза князя открылись ненадолго, словно сквозь сон. Он посмотрел — и взгляд задержался. В этом взгляде было что-то новое: признание, удивление, тревога.

— Ты… держалась, — выдохнул он сипло. — Я слышал.

Слова шли с трудом, но Варя уловила их все.

Она взяла его ладонь. Сухая, холодная.

— Держалась. Но это только начало, — сказала она. — Я справлюсь.

Он усмехнулся слабо, как человек, которому и улыбка — тяжёлый труд.

Маша зашуршала за дверью, торопливо подкладывая дрова в печь. Варя знала: слышит каждое слово. Но это уже не имело значения.

Она провела ладонью по одеялу. Вчера бояре видели княжну. Сегодня ей нужно было стать князем — хотя бы на время.

За окном звенели капли, падали на подоконник. Весна стучалась в стены. Весна — время начала. И Варино начало было здесь, в сыром тереме, между похлёбкой без соли и отцом, который таял быстрее снега.

Оставшись одна, Варя прислонилась к холодной стене. Вчерашний зал гридницы стоял перед глазами так ясно, будто всё ещё гудел в ушах. Лица бояр, красные от вина, смех, а потом тишина, когда она заговорила.

Она дрожала тогда — но не от страха, а от того, что тело было слабее воли. И всё же слова легли как надо, ударили точно. Она видела это: вороватые глаза, смятые улыбки, настороженность. Они впервые подумали — может, княжна не пустое место.

И теперь? Что дальше?

Варя перебирала варианты, как раньше перебирала строки отчётов. Казна пуста. Дружина голодна. Отец умирает. Система рушится. Это диагноз. Но диагноз не конец.

Что у неё есть?

— Имя. Княжеская кровь. Пока жив отец, у неё ещё есть титул.

— Воевода. Он слушал и не возразил. Значит, в нём можно искать опору.

— Служанка Маша. Глаза у девчонки честные, язык пока верный. Этого мало, но для начала хватит.

А чего нет?

— Казны.

— Времени.

— Сил тела.

Она вздохнула. Пальцы нащупали на поясе грубую ткань. Хотелось лечь и снова закрыть глаза. Но она знала: стоит позволить себе слабость — и Северия рухнет вместе с ней.

«Вчера был первый ход, — подумала Варя. — Сегодня нужен второй. Иначе они решат, что это было лишь чудо — и забудут».

В избе стоял полумрак. Сквозь щели в ставнях просачивался свет — мягкий, влажный, как сама весна. Капель стучала с крыши, а в углу потрескивали поленья в печи, отдавая в воздух запахом дыма и сушёных трав. Варя сидела на лавке, кутаясь в шерстяной платок. Мысли уже работали, требовали анализа.

Варя всё ещё чувствовала себя пленницей чужого тела. Слуги шептались о хвори, что будто выжгла в ней силы и память. Это было удобно: под покровом болезни можно объяснить любую странность. Она знала — княжна должна помнить Северию до мелочей, но её собственные знания кончались на смутных легендах и обрывках. А для того, чтобы понять, чем управлять, сначала надо собрать картину целиком.

Она повернулась к Маше:

— Расскажи мне о Северии. Всё, что знаешь, — сказала она Маше. — Как здесь живут. Что у нас есть, чего нет. Всё.

Маша, оживлённая вниманием княжны, сразу принялась болтать, не отрывая рук от работы: то кочергу поправит, то тряпицей пол протёрла.

— Северия нынче как вдовица без приданого, княжна. Пустая. Амбары пусты, пашни пустые. Мужики бегут кто куда: кто в Новьград, кто за море. Говорят, там и хлеб есть, и жалованье платят. А у нас — ничего. Бояре за казну грызутся, дружина на подаянии держится. Батюшка твой — сама видишь, едва дышит. Все ждут, что и он, и княжество — конец им.

Варя слушала, не перебивая. Слова ложились в систему, словно строки отчёта. Кризис, утечка людских ресурсов, истощённый бюджет, падение доверия к власти. Всё знакомо. Но сухие цифры были бы даже легче принять. Здесь же к каждому пункту прилагались лица, запахи, дым и пыль.

Маша вдруг замялась, понизила голос:

— А ещё… в реке подле леса русалки завелись. Мужиков манят, да в омут тянут. Уже троих не досчитались. Воевода велел костры жечь на берегу, чтоб держать нечисть в страхе. Да что толку?

Варя вздрогнула.

— Подожди… какие русалки?

— Обыкновенные, княжна, — с убеждённостью простого человека ответила Маша. — С длинными волосами, белыми лицами, красивыми да мёртвыми. Поют сладко — и сердце у мужика падает в пятки. Коль пойдёт к ним — уж не вернётся. А старики ещё хлеще помнят: мороки с неба падали, дороги волколаки стерегли, в поле — тьма жила. Теперь реже, но всё одно бывает.

Варя молчала, чувствуя, как внутри поднимается холод. Она готова была принять средневековье, холод, нищету, болезни. Но сказки, ставшие реальностью? Её рациональная логика не знала, куда положить эту строчку в отчёте.

Она закрыла глаза на миг, чтобы перевести дыхание.

Значит, это не просто прошлое. Это мир, где чудовища реальны. Где река поёт и убивает. Где за углом может скрываться не только вор, но и оборотень. Как закладывать это в стратегию? Как считать риски, если сама основа мира иррациональна?

Она чуть усмехнулась, скорее самой себе:

— Волатильность рынка я могла бы просчитать. Но как считать русалок?

И тут же поймала себя на другой мысли: если мир работает по своим правилам — значит, их можно изучить. Любая система подчиняется закономерностям. Пусть они иные, пусть вместо биржевых индикаторов — костры на берегу, а вместо графиков — суеверные песни. Но всё равно закономерности есть.

— Ты чего замолчала, княжна? — Маша тревожно заглянула ей в лицо.

Варя медленно выдохнула.

— Думаю, — ответила она. — О том, как жить в мире, где даже река может убить.

Маша перекрестилась.

— А мы так и живём, княжна. Для нас это привычно. Только береги себя. Ты одна у батюшки осталась.

Варя отвела взгляд. Слова девчонки прозвучали обыденно, но под ними лежала правда: в этом мире на неё смотрели как на умирающую княжну, слабую и бесполезную. Но теперь всё иначе. Она выжила. И значит, правила можно переписать. Даже если в игре участвуют русалки.

— Спасибо, Маша. Это мне нужно было услышать.

Служанка кивнула, снова взялась за тряпку. А Варя подумала: первое правило анализа — не отрицать данные. Даже если они тебе не нравятся. Северия — не только люди и хлеб. Она — ещё и тьма, что живёт рядом. Если я хочу выжить, придётся работать и с этой переменной тоже.

Маша поколебалась, но, видимо, решив, что княжне знать положено всё, тихо добавила:

— Русалки — не худшее, княжна, — Маша опустила глаза, будто боялась, что даже слова могут их позвать. — В лесу, у Мшистого бора, лешие водятся. Кто к ним попадёт — назад не возвращается. Или вернётся, да не свой: седой весь, глаза пустые, как у мёртвого. Мой дядька так пропал. Пошёл за дровами, а через месяц вернулся, да уж не жилец. Только вдоль стен бродил и мычал, покуда не помер.

Варя нахмурилась. Лес — стратегический ресурс: дрова, охота, постройка. Но если там «лешие»… значит, это земля вне контроля.

— А в домах у всякого честного человека, — Маша перекрестилась, — домовой сидит. Если его кормить кашкой или крошкой хлеба — поможет: скотина не падёт, дети не хворают. А коль забудешь или, прости Господи, насмешку скажешь — тогда жди беды.

У нас в тереме бабка твоя его знала, и матушка твоя. Говорят, добрый был. А нынче всё реже шумит, всё тише… Может, и он вместе с батюшкой хиреет.

Варя сжала губы. Даже дом здесь — не просто стены. Тут и в самом деле «активы» могут уйти, если не управлять.

— А река? — спросила она.

Маша быстро перекрестилась.

— Водяной там живёт, княжна. Любит брать своё. Не поднесёшь жертвы — колёса у мельниц ломает, рыбу уводит. В прошлом году троих утащило. Так и не нашли тел. Говорят, дань не дали.

Варя ощутила холод. Значит, даже вода требует договоров. Это уже не метафора, а прямая угроза экономике.

— А люди к ведунам ходят, — продолжила Маша, тихо, почти с придыханием. — Ведуны и зелья знают, и слова. Кому помогут — тот жив останется. Только они чуждые, княжна. Скажут раз — будто на всю душу печать кладут. Да всё равно к ним бегут.

Варя молчала. С каждой фразой мир расширялся, как карта, которую разворачивают перед ней. И на этой карте были не только города и реки, но и чудовища, силы, которым тоже нужно платить, или договариваться, или хотя бы учитывать их в расчётах.

Значит, это не просто феодальное княжество. Это ещё и рынок страхов, жертв и сделок. Экономика, где партнёрами выступают не только бояре, но и силы, которых раньше называли сказками.

Она подняла глаза на Машу.

— Все это знают? Все в Северии?

— Все, княжна, — девчонка пожала плечами. — Только кто-то боится, а кто-то привык. Нам с малых лет это твердят, чтоб в лес не ходили и на реку ночью не глядели.

Варя медленно кивнула. Если система включает леших и водяных, значит, их тоже надо вписывать в уравнение. Игнорировать переменные — верный путь к краху.

Она провела рукой по виску, чувствуя усталость.

— Спасибо, Маша, — сказала она тихо. — Теперь картина яснее.

Маша умолкла, снова склонившись к тряпке. Варя сидела неподвижно, слушая, как за стенами терема весна сочилась капелью, а где-то вдали гулко скрипели ворота. В голове роились её слова: русалки, лешие, водяные… Всё это звучало безумием, но именно так жила Северия.

«Не только хлеб и бояре. Здесь даже лес и река требуют платы», — подумала Варя.

Страх и усталость накатывали, но сильнее их было другое чувство: жгучая необходимость понять правила этой земли. На рынках выживали те, кто быстрее остальных складывал картину. Здесь должно быть то же самое.

Она встала, придерживаясь за стену. Ноги дрожали, сердце билось неровно.

— Я должна видеть отца, — тихо сказала Варя.

Маша подняла глаза и перекрестилась.

— Он ждёт вас, княжна. Хоть и сил в нём всё меньше…

Варя кивнула. Всё остальное можно было отложить. Но этот разговор — нет.

Она шагнула в узкий коридор, где стены пахли сыростью и травами. Каждый шаг отзывался в сердце: впереди её ждало не утешение, а ответ. Возможно, последний, который она получит от умирающего князя.

Отец лежал бледный, словно тень от самого себя. Губы шептали что-то неслышное, глаза метались под веками. Варя опустилась рядом, взяла его сухую ладонь.

Он с трудом разлепил губы:

— Варя… слушай…

Она наклонилась ближе.

— Казна… — слово прозвучало так, будто оно было тяжелее самого воздуха. — Казна — не сундук. Это память самой Северии. Береги её. Не обманешь… она всё помнит.

Он сжал её пальцы так резко, что Варя едва не вскрикнула. И тут почувствовала: что-то холодное, тяжёлое скользнуло в её ладонь. Печать. Княжеский перстень с выщербленным знаком — старым, как сама земля.

Варя неожиданно вспомнила: когда-то, будучи девочкой, она сидела в этих покоях на ковре и играла с той самой печатью, пока отец, смеясь, отнимал её обратно. Воспоминание вспыхнуло ярко, но тут же оборвалось, оставив пустоту. Память княжны приходила рывками, то обжигая ясностью, то уходя в темноту.

— Твой ключ… — прошептал он и закрыл глаза.

Мир вокруг дрогнул. Варя ещё сидела на лавке, держала отцовскую руку — но сознание на миг провалилось куда-то глубже. Перед глазами вспыхнула сеть. Живая карта, сотканная из света: дороги, реки, амбары, мельницы, дворы. Потоки серебра текли, как струи; зерно горело золотыми реками; меха тянулись тёмными ветвями.

Но сеть была не цельной. В узлах — тени. Толстые, чёрные, как опухоли. Там, где боярские дворы глотали всё, что шло к князю. Хлеб застревал в подвалах. Серебро пропадало в сундуках. Дороги ломались, и на карте они гасли, как перегоревшие нити.

Варя едва дышала. Она не слышала ни Маши за дверью, ни скрипа половиц — только этот шёпот данных, потоков, системы.

Это… казна. Но не счёт и не сундук. Это — структура. Сердце княжества. И я вижу, как оно умирает.

Видение погасло так же внезапно, как вспыхнуло. Она снова сидела рядом с отцом. Его грудь едва поднималась. Печать лежала в её ладони — холодная, но будто дышащая.

Варя сжала её пальцами. Сердце Северии теперь билось вместе с её собственным.