Княжна биржи

Глава 04. Учиться стоять

Свет сочился сквозь щели в ставнях, мягкий и холодный, как вода из колодца. Варя открыла глаза и долго лежала неподвижно, прислушиваясь к дому. За стеной возились слуги — слышался тихий шорох ведра, чирканье щепы, и ещё что-то: приглушённые голоса.

— Дружина сыта, — прошептала одна.

— Сама княжна их накормила… кто бы поверил? — ответила другая.

— Говорят, бояре в казну везли, повоз за повозом. Вот чудо-то.

Варя прикрыла глаза ладонью. Усталость лежала в теле камнем: ноги ломило, спина ныла, даже дыхание давалось тяжело. Казалось, будто она пробежала целую милю с грузом на плечах, а не просто прошла по двору.

Но дух был другой. Он не ломался.

Значит, можно больше. Значит, тело — временная слабость, а не приговор.

Она села, медленно, чтобы не закружилась голова. Волосы рассыпались по плечам, коса распалась за ночь, и пахло от неё дымом и пылью. Варя провела рукой по лицу, будто смывала остатки сна.

— Княжна? — осторожно заглянула Маша с кувшином воды. — Вы встали?

— Встала, — коротко ответила Варя.

Она посмотрела на девчонку, потом на свои руки. Тонкие, бледные, не княжеские — руки больной. Но пальцы сжались крепко.

С ними я буду держаться. Я должна научиться стоять, хотя бы стоять.

Варя поднялась с лавки. Половицы под босыми ступнями были холодные и шершавые, словно сама земля вылезла в дом. Ноги дрожали, но она выпрямилась и, стиснув зубы, сделала шаг. Потом ещё один.

Маша кинулась было поддержать её, но Варя подняла руку:

— Не надо.

Она прошла через избу сама, держась за стену. Каждый шаг отзывался ломотой, дыхание сбивалось, но это было не падение — это была борьба.

Я не позволю себе шататься. Не перед ними, не перед дружиной, не перед боярами. Если я хочу, чтобы верили — я должна стоять.

У двери Варя остановилась, вытерла лоб ладонью. Маша смотрела на неё с тревогой и, кажется, с гордостью.

— Княжна… — начала она.

— Позови воеводу, — сказала Варя, тихо, но так, что голос её прозвучал, как удар железа по наковальне. — Мне нужно говорить с ним.

Долго ждать не пришлось. Дверь скрипнула, и в избу вошёл воевода. Радомир, как всегда, двигался тихо, но в присутствии его воздух будто густел.

Варя выпрямилась, не позволяя себе опереться на стену.

— Княжна, — коротко сказал он. — Ты звала.

— Да, — Варя встретила его взгляд. — Ты видел, что я едва хожу.

— Видел, — ответ прозвучал без малейшей жалости. — Все видели.

— А значит, никто не поверит, что я могу держать княжество, пока не научусь держать хотя бы себя.

Он молчал, лишь чуть качнул головой, будто проверяя, всерьёз ли она это говорит.

— Ты хочешь, чтобы я сделал из тебя воина?

— Нет. — Варя сжала пальцы. — Я хочу научиться стоять. Чтобы не шататься, когда на меня смотрят люди. Чтобы не падать, когда говорят, что я слаба. Ты должен показать мне, как это делается.

Тишина потянулась густая, как дым. За стеной слышалось, как щепка треснула в печи.

Наконец Радомир сказал:

— Учить тебя будет трудно. Упадёшь — встанешь сама. Заплачешь — никто не поднимет.

— Хорошо, — твёрдо ответила Варя. — Пусть так и будет.

Воевода смотрел на неё долго. И впервые его молчание не было равнодушным.

— Завтра, на рассвете, — произнёс он. — Во двор выйдешь.

Варя кивнула.

Учиться стоять. С этого и начнём.

Рассвет был сырой, с сизым небом и туманом, что лежал над двором, как выдохнувшая земля. Варя вышла, кутаясь в плащ, но лицо держала открытым. Радомир ждал её посреди двора, неподвижный, словно страж.

— Начнём, — сказал он.

Он подвёл её к ровному месту, где земля была уже утоптана сапогами дружины. На земле лежал щит — круглый, потемневший от времени. Радомир поднял его и протянул Варе.

— Держи.

Варя взяла — и удивилась тяжести. Щит тянул вниз руки, плечи вспыхнули болью. Она едва удержала равновесие.

— Встань. Ноги шире. Дыши ровно, — глухо сказал воевода. — Не хватай воздух, а тяни его глубоко.

Она попробовала — и тут же качнулась. Щит повёл её в сторону, ноги дрогнули. Варя упала на колени, ударившись о влажную землю.

Позади послышался смешок. Дружинники стояли у конюшен и кузницы, наблюдали.

Варя стиснула зубы, поднялась. Щит снова лёг в руки.

— Встань крепче. Пятки в землю, плечи держи, — спокойно произнёс Радомир.

Она встала. Сердце билось, дыхание рвалось, руки горели. Щит тянул вниз, спина ломилась. Секунды длились вечностью.

Потом снова падение.

И снова она поднялась.

Гулкие удары сердца, капли пота, слабость, но глаза оставались холодными. Варя вставала каждый раз, будто это был её единственный выбор.

Смех дружинников стих. Теперь они смотрели внимательно. Кто-то шепнул:

— Смотри-ка… встаёт.

Радомир кивнул.

— Вот так. Сегодня — только стоять. Завтра — дольше.

Варя с трудом выпрямилась, вцепилась в щит, будто он был не грузом, а её собственным словом, её решением. И когда дружинники молча разошлись, никто уже не усмехался.

Пар был густой, горячий, пах берёзовыми вениками и сухими травами. Варя сидела на низкой скамье, обняв колени, и позволяла пару ложиться на плечи. Тело ныло после щита — мышцы отзывались слабостью, но именно в этой слабости было что-то живое.

Маша, красная, как маков цвет, плеснула ещё ковш на камни. Баня загудела, зашипела.

— Вот оно, княжна, банька, — приговаривала она. — Всю хворь выгонит, силу даст. У нас в посадах говорят: кто в бане парится — тот от беды спасается.

Варя закрыла глаза. Пар касался лица, и впервые за день ей стало легче.

— Вот ты спрашивала про Северию… — продолжила Маша, усаживаясь рядом. — Так я тебе скажу по-нашему, как старухи на завалинках судачат. Сосед у нас — Новьград. Гляди, купцы их хитрющие: они и хлеб наш возьмут, и соль, а взамен медяки обрезанные сунут. Всё им мало. А за Дым-рекой — лютичи, воин народ, вечно зубами скрипят. Говорят, их князь только и ждёт, чтоб батюшка твой дух испустил — тогда и пойдут сюда войной.

Варя приподняла голову.

— А друзья у Северии есть?

— Друзья? — Маша усмехнулась. — Разве что в сказках. Каждый князь сам себе друг. А у тебя, княжна, дружина да народ — вот и вся дружба. Ну, ещё речные… если русалок умаслить, то и они помогут: жемчугом, рыбой. Но они девки капризные, и слово их ненадёжное.

Пар стлался по полу, пахло зверобоем и мятой. Варя слушала Машу и думала: всё это — сеть. Торговля, соседи, даже река. Всё требует счёта и расчёта. Мир этот живёт по правилам, но их можно выучить.

— А ещё, — добавила Маша, понизив голос, — за лесом, что к закату, живут «серые». То ли люди, то ли звери. Лешие с ними дружат, так бабы на посадах говорят. Кто к ним попадёт — назад уж не вернётся.

Варя вздрогнула от жара и слов.

— Серые… — тихо повторила она.

Маша перекрестилась.

— Да ты не бойся, княжна. Мы свои. А чужих мир сам проверяет: кто сильный — живёт, а кто слабый — сгинет.

Варя опустила ладони в тёплую воду, провела по лицу. Жар и слова девчонки будто вплелись в одно: Северия дышала и людьми, и чудищами, и соседями, и тайной.

Значит, придётся держать всё. И людей, и дороги, и даже тех, кто поёт в реке.

В избе было тихо: лишь потрескивал огонь да пахло сушёными травами.

Маша расчёсывала волосы княжны, длинные, тяжёлые, и говорила неспешно, словно сама баня ещё держала её в тепле.

— У нас ведь свои бояре — кого слушать? Боримир, к примеру. Толстый, красный, крестами весь обвешан, будто святость от веса идёт. Мужики шепчут: крест у него на груди тяжелей, чем ум в голове. У того всё добро в сундуках, а про дружину и не вспомнит.

Она усмехнулась, но тут же перекрестилась.

— А Ратмир? Долговязый, с лицом узким, будто топором тесали. У него дочка пригожая, а сам язык — яд. Он и на Совете громче всех лаял, что казна пуста. Слуги судачат: он бы рад и тебя за кого-то из соседних князей сосватать, лишь бы свой кус отхватить.

Варя вскинула брови.

— Сватать? Меня? — холодно усмехнулась. — А я в курсе?

Маша прыснула, но тут же прикрыла рот ладонью.

— Так у них повадка такая: сперва порешат, а потом девке объявят. Ты ведь княжна, княжнам редко кто спрашивает согласия. Она наклонилась ближе, шепнула:

— А ещё воевода… Он сам суровый, а у него племянник есть, Яромир. Молодой, горячий, дружинники его любят, за ним и в огонь бы пошли. Шепчут, что если князь умрёт, бояре могут Яромира на княжеское место толкать.

Варя замолчала, вглядываясь в огонь.

— Вот так оно всё и крутится, — продолжила Маша, потянув гребень. — Каждый свой узел вяжет: кто дочерью, кто сыном, кто серебром. А народ смотрит и ждёт: кто их к весне накормит.

Она понизила голос, будто боялась, что стены услышат:

— А ещё в терем ночью приходит бабка-знахарка. Лечит батюшку твоего. Не простая она, княжна. Слухи идут, что ведунья. Глаза у неё белые-белые, как у совы.

Варя сжала пальцы.

— Имя её знаешь?

Маша помотала головой.

— Никто не зовёт по имени. Просто — Бабка.

Огонь в очаге потрескивал, волосы после бани ещё хранили запах берёзовых веников и зверобоя. Маша уснула на лавке, уткнувшись в платок, и изба стихла. Варя сидела и перебирала услышанное.

Сватовство. Яромир. Ведунья у постели отца. Всё это клубком. Но я не могу распутывать сразу всё. Нужно начать с того, что держит княжество на ногах.

Она взяла черепок угля и на дощечке, что валялась у окна, нацарапала простые слова:

— «Дороги. — Мельницы. — Дружина.»

Три строки, три задачи. Если их удержать — Северия выстоит весной. Если нет — её задавят соседи и собственные бояре.

Варя положила дощечку рядом и сжала пальцы.

Завтра я выйду к дружине. Завтра они увидят, что княжна не прячется за стенами. Пусть смеются. Но после — будут слушать.

Она подняла голову и впервые за день ощутила: в этом мире есть место не только страху, но и плану. А план был её оружием сильнее любого меча.