Княжна биржи

Глава 07. Серебряный тракт

Утро встретило туманом и запахом сырой земли. Варя сидела у окна терема, кутаясь в шерстяной плащ. Внизу, во дворе, суетились слуги: точили ножи, возились с возами, спорили о чём-то возбуждённо.

— Говорят, княжна с речью русалок договорилась, — донёсся обрывок разговора. — Значит, лодьи опять пойдут.

— Вот бы хлеб к рынку подоспел, — отозвался другой. — А то крошки за деньги продаём.

— Сегодня нет, — заметил третий. — Но если река открыта, к исходу недели первые возы будут в посаде.

Варя прикрыла глаза. Значит, весть уже пошла. И вместе с ней — ожидания. Пока ничего не изменилось, но люди верят, что изменится.

Маша принесла кувшин с тёплой водой и положила на стол ломоть чёрного хлеба. Варя взяла его, попробовала. Твёрдый, кислый, но теперь вкус ощущался иначе: как обещание, что скоро хлеб будет другим.

— Ты слышала, княжна? — Маша присела на край лавки. — Раз русалки дали согласие, значит, лодьи двинутся. И мельницы снова зашумят. Люди радуются, хоть и боятся: «а ну как русалки обманут?»

— Обманут — если мы сами нарушим слово, — отозвалась Варя. — Договор держится на мере.

Дверь скрипнула. Вошёл слуга, склонился:

— Княжна… батюшка хочет видеть вас.

Варя поднялась. Сердце сжалось: отец звал её всё реже.

В спальне было тихо. На ложе лежал князь, лицо его потемнело, дыхание стало хриплым. Но в глазах мелькнула слабая искра, когда он увидел дочь.

— Варя, — прошептал он. — Слухи дошли и до меня. Говорят… река тебя признала.

Она присела рядом, взяла его руку — сухую, горячую.

— Русалки дали слово, батюшка. Хлеб снова пойдёт.

Он выдохнул, почти улыбнувшись.

— Держи меру, дочь. Северия… живёт не только силой меча. Но и словом. И памятью.

Его веки опустились. Варя сидела рядом, слушая его хриплое дыхание, и впервые почувствовала: за её спиной стоит не только дружина, но и сама земля, и сама река. И всё это держится на её слове.

Когда она вышла во двор, утренний туман ещё стлался над крышей, капли падали с балок. Дружинники уже собрались: кто-то чистил оружие, кто-то лениво жевал сухари. Но как только Варя появилась, разговоры стихли — все ждали, что будет дальше.

Радомир стоял у ограды. В руках у него был щит — тот же самый, старый, тёмный, с вмятинами от десятков ударов.

— Вчера ты стояла, — сказал он, протягивая. — Сегодня пойдём дальше.

Варя взяла щит. Пальцы дрожали, плечи ещё помнили тяжесть, но она не отвернулась.

— Что делать?

— Шагать. Держать спину. Не падать. — Он сказал это так просто, будто речь шла о хлебе на столе.

Варя подняла щит, шагнула. Сначала нога скользнула в грязи, тело пошатнулось. Смех прошёл по рядам.

— Ноги шире, — бросил Радомир. — Гляди вперёд.

Она сделала ещё шаг. Щит давил, дыхание сбивалось, но она шла. Один, второй, третий шаг — и снова упала на колено.

— Встать, — сказал воевода.

Она встала. Стиснула зубы, подняла щит, пошла дальше. Каждый шаг был как обвал, но она поднималась снова.

— Сильнее, — сказал он. — Тело — слабое, но воля держит.

Варя шагнула ещё раз. Снова упала. И снова поднялась.

Дружинники, что смеялись, теперь молчали. Один даже пробормотал:

— Смотри-ка… стоит.

Наконец Радомир поднял руку.

— Довольно.

Щит рухнул на землю. Варя тяжело дышала, волосы прилипли ко лбу. Но лицо было ровным.

Воевода кивнул.

— Завтра — дольше.

И впервые в голосе его не было холода, только скупое уважение.

Гридница была прохладной: от каменных стен тянуло сыростью, в воздухе висел запах дыма и вина. За длинным столом собрались бояре. Радомир стоял в стороне, как скала, молчаливый и суровый.

Варя вошла, на ней был тёмный плащ, лицо спокойное. Она присела к столу и обвела взглядом собравшихся.

— Сегодня мы говорим о Верхнем тракте, — сказала она. — Дорога на Новьград, дорога к серебру.

Бояре переглянулись. Первым загудел Боримир — толстый, лицо его багровело от вина и жира.

— Серебро, говоришь? А что о нём говорить? Казна пуста, но и рудники наши дают всё меньше. Говорят, жила истощается…

— Говорят, — холодно перебила Варя. — А я знаю: обозы не доходят. Серебро есть, но оно уходит в лес, к вольным.

Ратмир — долговязый, лицо острое, как клинок — прищурился и ухмыльнулся.

— Вольные? Ха. Это мужики, что не хотят платить лишние пошлины. Дорога — их корм. Так было всегда.

— Так не будет больше, — Варя встретила его взгляд.

Ратмир скривился.

— О, княжна решила законы переписать? Ты хоть знаешь, сколько людей кормится с этого тракта?

— Знаю, — Варя сжала пальцы в кулак. — И знаю, сколько голодает, потому что серебро не идёт в казну. Люди считают обрезки, купцы уходят в обход. Это не корм, это гниль.

Боримир тяжело вздохнул, налил себе вина.

— Девка говорит горячо. Но что толку? С вольными словами не справишься. Там меч нужен. А у нас дружина и так недовольна.

— Дружина будет сыта, — отрезала Варя. — Река открыта. Хлеб пойдёт. Теперь серебро.

Светозар — седой, сутулый, с глазами уставшего волка — постучал костяшками пальцев по столу.

— Княжна, ты говоришь правильно… но серебро — металл коварный. Оно людей ссорит, жадность будит. Сколько крови пролито из-за того тракта…

— И ещё больше будет, если мы ничего не сделаем, — ответила Варя. — Серебро — это не только монеты. Это доверие. Пока на рынке обрезки и подделки — нас не уважают. Не только бояре гниют, вся Северия гниёт.

Радомир заговорил впервые:

— Вчера пришла весть. Обоз из рудников пропал. Следы уводят в лес. Люди видели чужие щиты — не наши, не новьградские. Значит, новые силы берут дорогу.

В гриднице повисло тяжёлое молчание.

Варя поднялась. Голос её звучал ровно, но каждый слог был, как удар молота.

— Мы восстановим дорогу. Серебро должно идти в казну. И не к боярам, не к вольным, а в Северию.

Ратмир вскочил, лицо его перекосилось.

— Ты обвиняешь нас?!

— Я называю вещи своими именами, — ответила Варя. — Кто держит дорогу — держит землю. Я не позволю, чтобы землю рвали на куски.

Светозар вздохнул, потер лоб.

— Если княжна решилась, надо хотя бы слушать. Иначе завтра каждый пойдёт своей дорогой.

Боримир отставил кубок, посмотрел на Варю прищуром.

— Ладно. Говори. Как ты собираешься вернуть серебро?

Варя выдержала паузу.

— Завтра выйдем на тракт. Я хочу видеть своими глазами, кто берёт пошлину и чьими руками держится лес.

Ратмир скрипнул зубами, но промолчал. Радомир кивнул.

— Так и будет, — сказал воевода.

Когда Варя уже собиралась покинуть гридницу, дверь с грохотом распахнулась. На пороге встал Яромир. Весь в кольчуге, с мечом за поясом, он выглядел так, словно только что сошёл с былинной страницы.

— Совет без меня? — он усмехнулся и шагнул внутрь. — Говорят, обоз пропал на Верхнем тракте. Значит, пора идти туда.

— Это моё решение, — холодно сказала Варя.

— А я его поддержу, — Яромир улыбнулся шире. — Дружина меня знает. Если я скажу, что дорога будет очищена, — они поверят.

Шёпот пробежал по рядам бояр. Кто-то даже кивнул: да, поверят.

Варя ощутила, как холод пронзает спину. Всё, чего она добивалась шаг за шагом — уважения, слова, права говорить, — Яромир получал одной фразой.

— Поверят, — согласилась она тихо. — Но дорога — не только меч. Это ещё и мера. Я хочу видеть, как идёт серебро.

— А я хочу видеть, как летит сталь, — дерзко ответил он.

Между ними повисла тишина, густая, как дым в гриднице.

Радомир шагнул вперёд.

— Хватит. Завтра оба идёте на тракт. Княжна — с правом слова. Яромир — с правом меча.

Боримир усмехнулся, пробормотал что-то про «интересную поездку». Ратмир прищурился, но промолчал. Светозар тяжело вздохнул: будущее Северии всё больше походило на раскалённый котёл.

А Варя, встречаясь взглядом с Яромиром, подумала: не только с дорогами мне придётся бороться. Этот юноша — тоже дорога. И очень опасная.

Вечером Варя сидела в светлице, задумчиво вертя в пальцах жемчужину. В голове вертелись слова бояр и усмешка Яромира. Мечи и песни — это хорошо, но ей нужен был свой козырь.

Она повернулась к Маше:

— Скажи, если я хочу поговорить с нашим домовым, что мне нужно?

— Угости его, княжна, — шепнула девчонка. — Кусок хлеба положи, чашку молока оставь. Он придёт сам.

Варя кивнула. Отломила тёплый кусок чёрного хлеба, поставила рядом с кувшином молока на лавку у печи.

— Домовой, — сказала она ровно, — выходи. Нам нужно поговорить.

В углу что-то шевельнулось. Из тени показался знакомый косматый силуэт — маленький, сутулый, с хитрыми глазами, словно угольками. Он сердито зыркнул на неё.

— Чего звать то? Я и так здесь. — Но, заметив хлеб, довольно хмыкнул. — Ладно, угощение принято.

Варя придвинулась ближе.

— Имя своё скажи.

— Тихон я, — буркнул он. — Хозяйский дом держу, чтоб не развалился. А что княжне от меня нужно?

Варя задержала взгляд, её голос стал твёрдым:

— Мне нужна правда. Ты видишь, что творится в доме, слышишь, что шепчут в углах. Но ведь такие, как ты, живут в каждом дворе. Значит, можно знать больше, чем рассказывают бояре.

Домовой прищурился, хлеб сгрыз, молоко прихлебнул.

— Хитро говоришь. Сеть плести хочешь?

— Хочу союз, — поправила Варя. — Я буду уважать вас и давать дары. А вы — будете носить мне вести. Не сплетни, а правду: кто прячет, кто ворует, кто замышляет против княжества.

Тихон потер бороду, фыркнул.

— Эх, княжна… Давно бы так. Мы, домовые, глаза и уши земли. Скажем правду — если спросишь по уму.

Варя впервые позволила себе короткую улыбку.

— Значит, договорились. С этого дня — вы мои союзники.

Тихон кивнул, и глаза его блеснули ярче.

— Будут вести. Но помни: и слово, и хлеб для нас одинаково важны. Обманешь — и сам дом от тебя отвернётся.

Варя сидела в светлице, складывая короткие записи — то, что слышала днём от бояр. Завтра ей предстояло ехать на тракт, и сердце билось чаще. В углу шевельнулся Тихон, отхлебнув молока.

— Ну? — Варя взглянула на него. — Ты говорил: будут вести.

Домовой почесал бороду, хитро прищурился.

— Есть. Сначала про твоего молодца, Яромира. Слыхал я его в дружинной избе. Хохотал с другими: «Княжна держится, а всё равно без мужской руки не справится». А потом добавил: «Может, и крепка будет, да я сперва гляжу — где её слабое место».

Варя нахмурилась.

Значит, смотрит он не только в глаза, но и в душу. Проверяет.

Тихон хмыкнул.

— А ещё про Ратмира весть. Он у себя во дворе шептал боярам: «Княжна молодая, без мужа. Стоит ей руку протянуть — и княжество моё».

Маша, сидевшая рядом, побледнела.

— Княжна… это ж прямое посягательство!

Варя опустила ладонь на жемчужину, что лежала у неё на столе. Внутри закипала злость, но лицо оставалось спокойным.

— Спасибо, Тихон. Это мне нужнее золота.

Домовой довольно уркнул и снова спрятался в тень.

Варя поднялась. Хлеб я уже вернула. Теперь — серебро. И, похоже, придётся разбираться не только с вольными на трактах, но и с теми, кто сидит рядом за столом.