Княжна биржи

Глава 17. Чешуя и кровь

Свято-Никольский Чернолесский монастырь

Снег ещё держался в низинах, и чёрные ели тянулись стеной к самому небу. Меж ними, на утёсе, стоял монастырь — суровый, каменный, словно выросший из скалы. Ни резьбы, ни золота, только тёмные стены, чёрные кресты и башня с колоколом, чей глухой звон расходился далеко по Чернолесью.

Внутри пахло дымом, железом и воском. Монахи шли строем, как дружина, — в белых плащах с нашитым чёрным солнцем. На дворе тренировались с копьями и мечами, рядом — молельня, где старший брат читал строки из Книги Трещины — древнего свитка, написанного теми, кто пережил Первую Тьму.

«Когда мир треснул, из недр поднялась тьма. Она шла не как ночь, а как дыхание без глаз и голоса. Леса оживали, реки текли вспять, курганы открывались. Тогда мы дали клятву — помнить, даже если все забудут».

Брат Пимен сидел у стены и записывал новые вести. Чернила ложились неровно, перо дрожало — но не от холода, а от того, что он видел ночью.

— Опять пишешь, — сказал ему старший наставник, брат Всеволод, седой и высокий, с глазами, в которых было больше стали, чем в оружейной.

— Видел знак, — ответил Пимен. — Опять в реке, под льдом, шевельнулось. Словно тень. Не рыба, не коряга. Холодом обожгло до костей.

Всеволод сжал губы.

— Знаки множатся. На севере, в степи, в болотах — всюду вести. Чернобог поднимает тень.

— Но люди… — Пимен поднял глаза. — Они не верят. Говорят: сказки, страшилки.

Наставник ударил копьём о пол.

— Люди всегда забывают. Потому и мы есть. Чернолесский орден не молится богам. Мы помним. Мы держим оружие. Мы держим клятву.

И он медленно произнёс слова обета, древние, как сама Трещина:

— Если тьма вернётся, мы встретим её вратами из плоти и стали. Мы — стражи, мы — память.

Пимен записывал, а рука всё равно дрожала. Потому что он видел — тьма уже близко.

В оружейную Чернолесского монастыря вели каменные ступени. Воздух там становился плотнее и холоднее, словно стены сами хранили дыхание веков. Факелы чадили, освещая своды, обросшие мхом, и старые замшелые арки. Всеволод шёл за старшим братом Саввой, и с каждым шагом чувствовал, как сердце бьётся быстрее.

— Здесь наша сила, — сказал Савва, открывая тяжёлую дверь с коваными петлями.

Оружейная встретила их тишиной и звонким эхом капель. Вдоль стен — стойки с копьями, мечами, секирами. Но они были не простыми. Металл на лезвиях не блестел, а мерцал тускло, словно в глубине его спал огонь. Цвет — не чёрный и не серый, а густой, как смола, и местами прожилки светились голубым.

— Это железо Чёрного змея, — пояснил Савва. — Руда добыта в Змеином Кряжe. Там, где горы и теперь ещё дышат. Когда-то змеи-горынычи рвались сквозь скалы, прожигая себе ходы. В тех шахтах мы берём металл, пропитанный их духом.

Всеволод протянул руку к мечу, что висел отдельно от остальных. Его рукоять была обмотана вытертой кожей, а клинок казался тяжёлым, как сама ночь. Но когда он коснулся рукояти, металл дрогнул, будто узнал чужую руку, и в груди монаха отозвался гулкий толчок.

— Осторожно, — тихо сказал Савва, кладя ладонь ему на плечо. — Эти клинки сами выбирают себе хозяина. Они слушаются только тех, чьё сердце чище страха. Попробует трус — железо ожжёт его до костей. Попробует лжец — клинок обернётся против него.

Всеволод резко отдёрнул руку. Ему показалось, что металл дышал — как зверь, готовый сорваться с цепи.

Савва шагнул к другой стойке, взял копьё, и древко застонало, как дерево в бурю.

— Это не оружие. Это — клятва. Когда ты берёшь в руки чёрное железо, оно требует верности. Откажешься от долга — железо вспомнит.

— И все эти… — Всеволод обвёл взглядом зал. — Они были выкованы здесь?

— Нет, — покачал головой Савва. — Кузнецы нашего ордена лишь закаляют металл. Но сама руда — редкость. За ней идут в Змеиный Кряж, в шахты, где камень ещё помнит жар драконьих тел. Не каждый возвращается. Говорят, в глубинах до сих пор шевелятся змеи — не телом, но духом. Кто вернётся с рудой, тот возвращается уже другим.

Факел на стене треснул, и тени дрогнули. Взгляд Всеволода снова упал на отдельный меч. Он казался живым, будто ждал своего часа.

— А если никто не возьмёт? — спросил он вполголоса.

Савва ответил не сразу.

— Тогда он будет ждать. Годы, века… Пока не появится тот, чьё сердце совпадёт с его дыханием. Такие клинки — редкость. Но именно они меняют судьбы княжеств.

Тишина снова накрыла зал. Лишь капли падали в каменные чаши у стен.

И вдруг Всеволоду показалось, что из глубины оружейной донёсся звук — шорох, будто кто-то невидимый прошёл между рядов. Савва перекрестился, но ничего не сказал.

— Запомни, брат, — тихо добавил он. — Когда снова придёт Тьма, простое железо не удержит её. Только чёрное. Только то, что помнит дыхание змеев.

Всеволод молчал. В груди гулко отдавался страх и странное, неотвратимое предчувствие. Словно одиниз этих клинков уже выбрал его, но ждал, когда он решится принять.

Савва замолчал, положив ладонь на клинок, и в тишине своды оружейной зашумели, будто в них прошёл невидимый ветер. Камни заскрипели, как если бы глубоко под землёй что-то сдвинулось.

— Чуете? — прошептал Всеволод. — Будто сама земля вздохнула…

— Не земля, — глухо ответил Савва. — Она. Тьма. Она помнит нас. Она помнит это железо.

Мгновение они стояли недвижно. В груди у каждого словно отозвался тяжёлый гул — не звук, а чувство, что где-то далеко, за горами, под толщей лесов и курганов, просыпается древнее нечто. И оно ждёт.

Савва задержался у меча, что висел отдельно, будто сам воздух вокруг него был тяжелее. Он провёл пальцами по лезвию — осторожно, как по ране.

— Хочешь знать, откуда пошло наше железо? — спросил он тихо, и голос его будто заглушил капли. — Слушай.

Всеволод замер.

— Давным-давно, когда мир только начал трескаться, и Тьма ещё не вышла из щелей, наши братья пошли в Кряж. Тогда змеи-горынычи были не сказкой. Они жили в глубинах и вырывались наружу, прожигая скалы, обрушивая леса. Земля там дышала пламенем. — Савва прикрыл глаза, словно видел то сам. — Люди бежали, оставляли деревни, но монахи пошли навстречу. Не с молитвами — с клятвами.

Он провёл ладонью по древку копья, и дерево глухо застонало.

— Семь братьев вошли в горы. Из них вернулось лишь трое. Остальные остались там — одних сожгло, других раздавило камнем, третьи сами шагнули в огонь, чтобы остальные успели вынести руду. Говорят, огонь змеев не просто жёг — он проверял душу. И только тот, кто не предал клятву, мог шагнуть вперёд.

Всеволод слушал, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— Когда трое вышли из ущелья, — Савва говорил медленно, будто смакуя каждое слово, — у них в руках были куски руды, тяжёлые, как грех, и чёрные, как сама ночь. Но в глубине они светились — синим, как дыхание мёртвого огня. Из этой руды был выкован первый меч. Его назвали Змеиное Пламя.

Савва перевёл взгляд на клинок у стены, и Всеволоду стало ясно: речь именно о нём.

— С тем мечом первый настоятель ордена встретил Тьму, когда она поднималась из лесов. Ударил — и лес сам отшатнулся, корни отступили. Но цена была велика: настоятель умер в тот же день. Меч взял его силу — и отдал её Тьме обратно. С тех пор клинок ждёт. Ждёт нового хозяина.

Факел треснул, искра сорвалась вниз.

— Вот почему мы зовём его не просто железом, а дыханием змея, — заключил Савва. — Оно выбирает. Но выбор этот — не милость. Это приговор.

Тишина в оружейной стала вязкой. Всеволод не сводил глаз с меча. Казалось, в глубине чёрного металла шевелилось отражение, будто кто-то другой смотрел на него через толщу веков.

— И помни, брат, — добавил Савва, и голос его дрогнул, — когда снова треснет земля, и Тьма выйдет, нас не спасут ни стены, ни книги. Только эти клинки. Только наша клятва.

Савва перекрестился и резко сказал: — На молитву. Пока Тьма ещё только смотрит.

Двор монастыря был залит тусклым светом факелов. Братья выходили строем, сапоги гулко отбивали ритм по каменным плитам. Воздух был холоден, но от шагов и песнопения поднималась дрожь, похожая на боевой звон.

Они шли медленно, плечо к плечу, и их голоса сливались в низкий гул:

— Тьма придёт — мы встретим.

Корень сгниёт — мы срубим.

Дух ослабнет — мы встанем.

Это не было похоже на молитву. Больше — на присягу войска, что помнит свою первую битву и знает: следующая неизбежна.

Старшие братья держали в руках копья и факелы, у младших ладони были пусты, но все двигались как одно целое. Факельные отблески ложились на их лица, превращая их в маски: не отдельных людей, а часть силы, отточенной годами.

На высоком крыльце Савва следил за ними, облокотившись на древний посох. Его губы шевелились, но слов никто не слышал. Только ветер пронёс по двору еле различимый шёпот:

— Держитесь, пока свет горит.

И факелы вдруг треснули громче, языки пламени взметнулись вверх, будто сама ночь прислушалась.

В строю один из младших братьев — худой послушник по имени Фома — сбился на миг с ритма. Его взгляд метнулся в сторону ворот: там, в глубине черноты, ему почудилось движение. Словно между факелами скользнула тень, высокая и тонкая, с двумя огненными точками, где должны быть глаза.

Он моргнул — и тьма снова стала просто тьмой.

Фома сжал кулаки и вернулся в шаг. Но сердце билось так, будто он видел не сон.

Когда братья разошлись по кельям, он всё же решился вернуться к воротам. И там, на дубовых досках, в свете факела проступили три глубокие зарубки, будто когти зверя. А ниже — чёрное пятно, похожее на отпечаток ладони, обугленной, но живой.

Фома отшатнулся, перекрестился — и впервые понял, что тьма действительно смотрит на них.

Варя

Свет в Залесье был иной: яркий, но будто настороженный, словно и солнце здесь умело торговаться, давая лишь половину тепла. Варя проснулась тяжело, с тем чувством, когда тело тянет обратно в постель, а разум уже знает — отдых окончен.

Маша зашуршала раньше всех: притащила таз с водой, натёрла полотенце солью, чтоб «сил прибавить», и ворчала:

— Эх, княжна, день нынче непростой, глядишь — всю душу высосут, не успеешь глазом моргнуть. Купцы они такие, сладко улыбаются, а в горле заноза.

Варя только кивнула. Лёд воды обжёг кожу, приведя в чувство лучше всякой молитвы. Она смотрела на себя в мутное бронзовое зеркало — и видела уже не ту хворую девчонку, что едва держалась на ногах в Северии. Лицо стало чище, глаза ярче, и в уголках губ лежала та самая решимость, что когда-то помогала вести переговоры в небоскрёбах.

Маша расплетала её волосы и ворчала себе под нос:

— Надо бы венок, но в Залесье лучше — косу тугую. Чтоб не подумали, что княжна наша ради красоты сюда ехала.

Дверь распахнулась, и вбежал Яромир, подтянутый, с вечной дерзкой ухмылкой.

— Ну что, княжна, готова к базару? Тут купцы лютее воевод: если слово не то скажешь — живьём с костями обглодают.

— Ты бы хоть раз сказал что-то ободряющее, — буркнула Маша, закалывая волосы княжне шпильками.

— Ободряющее? — Яромир подмигнул. — Ты сегодня прекрасна, Маша. Если купцы будут сильно давить на княжну, я продам тебя им за три воза зерна.

Маша вспыхнула, едва не ткнув его гребнем, Варя же невольно усмехнулась. Это напряжение и правда требовало хоть искры смеха.

В этот момент вошёл Радомир. Тяжёлый шаг, суровое лицо. Он смерил племянника взглядом — тот сразу присмирел.

— Хватит балагана, — отрезал воевода. — Сегодня совет. Запомни, княжна: ни шагу назад, ни слова в пустоту. Здесь тебя будут испытывать так, будто ты на битве. Только оружие иное — слово, взгляд, намёк.

— Я знаю, — спокойно ответила Варя. Она встала, провела ладонью по вышитому подолу — и ощутила, как страх уходит. Сомнения можно оставить в постели. На совет выйдет не девчонка, а княжна.

Она бросила короткий взгляд в окно, где шумела река, и подумала:

«Сегодня всё решится. Я должна показать, что Северия — не товар на прилавке. А сила, с которой придётся считаться».

На улицах было шумно. Варя шла не спеша, окружённая дружиной. Но на этот раз шум казался не ярмаркой, а чем-то иным — напряжённым фоном, где каждый глаз следил за её шагом.

— Смотри-ка, княжна, — шепнула Маша, кутаясь в плащ. — Все глазеют, будто медведицу в лаптях увидели.

— Пусть смотрят, — тихо ответила Варя. — Сегодня им будет на что.

Улицы вели к каменному зданию у самой реки. Дом купцов — невысокий, но широкий. Над воротами висела резная доска с изображением ладьи — символ Залесья: «кто владеет ладьёй, владеет торговлей».

У ворот стояли стражи в одинаковых кафтанах. Их не смутило оружие дружинников, но взгляд, которым они окинули Варю, был тем самым — оценивающим, как на торге. Она заметила и только крепче выпрямила спину.

— Здесь решают всё? — тихо спросила она у Радомира.

— Здесь, — подтвердил он. — Но решают не мечами.

Варя провела рукой по перстню на пальце. В памяти отозвался смех русалок и их обещание: «Мы слышим всё». Теперь она знала намного больше, чем показывала. И это было её тайным оружием.

Двери скрипнули, и страж отворил проход. Внутри — полумрак, запах воска и вина. В глубине, за длинным столом, сидели те, ради кого всё и затевалось: купцы Залесья. Их лица освещали факелы, и каждый взгляд был точнее ножа.

Варя сделала вдох.

— Ну что ж, — произнесла она, так, чтобы услышал только Радомир. — Время торга.

И шагнула вперёд, в зал, где её уже ждали.

Зал для собраний был тёмный, с низким потолком, стены обиты коврами от сырости. На длинном столе — серебряные кубки, чернильницы, тяжёлые весы. Купцы сидели каждый на своём месте, и пять главных словно на троне: Любор, красивый и злой, Осташ — сухой и хищный, Ядвига — в жемчугах, что звенели при каждом движении, Кузьма и Гаврила — молчаливые, но с глазами, в которых светились счёты и выгода.

Когда Варя вошла с Радомиром и дружиной, шум стих.

— Северия прислала не послов, а княжну, — язвительно сказал Любор. — Или ты решила, что торговые дома будут склоняться перед девичьим упрямством?

— Я решила, — Варя села, не дожидаясь приглашения, — что говорить буду я. И слушать — тоже я. Вы привыкли считать Северию рынком для ваших товаров. Но теперь условия будут другими.

— Условия? — протянула Ядвига с улыбкой. — Здесь — Залесье. Здесь условия диктуем мы.

Осташ кивнул:

— Северия — разорённое княжество. Зачем нам вкладываться в труп, если можно дождаться падали?

Радомир сжал рукоять меча, но Варя положила руку ему на локоть.

— Вы слишком торопитесь хоронить, — тихо сказала она. — А я пришла торговаться.

Повисло напряжённое молчание. Только скрипели перья в чернильницах.

В этот момент двери приоткрылись. Вошёл человек в длинном сером плаще, будто вытканном из чешуи — ткань поблёскивала тусклым металлическим светом, словно капли росы на камне. Его лицо скрывала глубокая тень капюшона, и только губы были видны — слишком бледные, как у того, кто редко видит солнце.

Руки, что держали футляр, выглядели странно: кожа не ровная, а будто иссечённая тонкими узорами, похожими на следы от старых ожогов или… на чешую, вросшую в плоть.

В зале разом стихли все шёпоты. Даже Любор, уже открывший рот, закрыл его и уставился на пришельца.

— Послание, — произнёс он низким, глухим голосом, словно из пещеры. — Для княжны Северии.

Он поставил футляр перед Варей и чуть поклонился. Ни слова лишнего, ни взгляда вокруг. Плащ его тихо шуршал, как кожа змеи, когда он развернулся и вышел — и никто из стражи не решился его остановить.

Все взгляды впились в неё. Варя медленно открыла крышку — и внутри, на бархатной подкладке, лежала чёрная чешуя. Она блеснула, как живая, будто внутри шевельнулся огонь.

Вместе с ней — узкая полоска пергамента, всего три слова:

«Позови — и мы придём».

В зале раздался шёпот. Даже Ядвига побледнела. Осташ выдохнул, как будто его ударили в грудь.

— Шубины… — одними губами произнёс Кузьма.

Любор резко встал, опрокинув кубок:

— Ложь! Обман! Они не выходят к людям уже два поколения!

Варя чувствовала, как сердце ударилось о рёбра слишком сильно, будто хотело вырваться наружу. Чешуя в футляре была чужой, непонятной, и от неё веяло силой, какой она не знала и не могла просчитать.

«Что это? Знак? Угроза? Сделка, о которой я не просила? И кто такие шубины?» — мысли метались быстро, как на переговорах, когда противник внезапно выкладывает карту, о которой никто не подозревал.

Она знала одно: признать растерянность — значит проиграть.

Варя подняла взгляд — и впервые улыбнулась. Тонко, холодно.

— Значит, времена меняются.

И в зале стало тихо, так тихо, что было слышно, как трещит воск в свечах.

Тишина тянулась вязкая, как мёд ещё несколько минут. Чешуя на столе блеснула тусклым светом, Варя стремительно встала и резко сменила тон:

— Вы боитесь перемен? Я расскажу, чего вам действительно стоит бояться. Себя.

Любор фыркнул, но Варя не дала ему слова.

— Один из вас носит золотую цепь на шее, но на сердце — клеймо. Сын его не от жены, а от рабыни, купленной за три меры соли. И каждый раз, когда он входит в её ложницу, сам роет яму для своего рода.

Крупный купец в углу рванулся, лицо его побагровело, но он так и остался сидеть, сжимая кубок так, что треснуло стекло.

— Другой из вас. В церкви целует жену, а ночью зовёт в дом юношу. Серебро, меха, клятвы — всё ради тайны. Но тайна давно уже не тайна.

В зале поднялся гул, кто-то шумно закашлялся, сложив руки на груди, будто молился.

Варя сделала шаг вперёд, и голос её стал жёстче:

— Есть среди вас и такой, кто торгует гнилым зерном. Мешки полны червей, а вы зовёте это хлебным запасом. Вы продаёте смерть.

— Ложь! — выкрикнул кто-то, но в голосе его звенел не гнев, а страх. Остальные отпрянули от него, как от зачумлённого.

Варя ударила ладонью по столу, и все вздрогнули.

— И наконец… — она выдержала паузу, оглядев лица, — среди вас есть предатель. Письма идут в Новьград. Обещания открыть ворота, когда придёт князь Ярослав.

Молчание стало ледяным. Даже Любор, обычно громкий, не нашёл слов. Купцы сидели, переглядываясь — кто с ужасом, кто с ненавистью, кто с такой злостью, что в глазах блестели слёзы.

— Вот мои условия, — Варя говорила теперь спокойно, почти холодно. — Северия получит скот и семена по лучшим ценам. За это я не назову имён. Но если кто-то из вас попробует обмануть меня или моих людей — тогда о ваших тайнах узнают не только за этим столом, но и на каждой улице Залесья.

Она выпрямилась.

Любор сидел с каменным лицом, пальцы его дрожали на рукояти кубка. Ядвига опустила глаза, но тонкая усмешка всё же дрогнула на её губах. Кузьма нервно перебирал четки, шепча молитвы. Гаврила откинулся на лавку, прикрыв рот ладонью, чтобы скрыть улыбку.

И только Осташ, молчавший до сих пор, тихо произнёс:

— Значит, княжна умеет играть.

В зале повисла тишина. Даже свечи потрескивали слишком громко, будто боялись погаснуть. Купцы сидели, словно каждый из них вдруг оказался в петле — и не знал, затянет ли её княжна прямо сейчас.

Варя опустила руку на стол, рядом с чёрной чешуёй.

— Я не собираюсь разрушать Залесье, — сказала она ровно. — Но я не позволю вам разрушить Северию. Так что решайте: либо мы торгуем честно, либо я открываю двери. И тогда ваши тайны станут монетой для всех.

Она отстранилась, давая им возможность перевести дыхание.

Первым заговорил Осташ — сухим, сдержанным голосом:

— Нужно время. Мы обсудим.

— Время — тоже валюта, — ответила Варя. — И стоит оно дороже, чем думаете.

Купцы переглянулись. Любор опустил взгляд, сжав зубы, седой купец нервно теребил бороду, Кузьма тихо бормотал молитву. И только Ядвига, медленно поправив серьгу, произнесла:

— Совет соберётся ещё раз. Узким кругом. Сегодня вечером. Там и поговорим.

Эти слова звучали как приговор и приглашение одновременно.

Варя кивнула, сохранив холодную улыбку.

— Тогда до вечера.

Она взяла футляр с чешуёй и вышла из залы, в спину ей летела тишина — не смех и не насмешки, а страх, впервые подмешанный к уважению.

Когда за княжной и её дружиной захлопнулись двери, первым нарушил молчание Любор — его смех был резкий, но больше похож на лай.

— Видали? Девка решила нас торговать, как на базаре! Словно мы её холопы.

— Девка, которая вытянула из вас ваши же тайны, — холодно заметила Ядвига, поправляя на плече шёлковую накидку. — И чешую шубинов получила при всех. Вы хоть понимаете, что это значит?

Кузьма, до сих пор молчавший, сжал кулаки.

— Я видел ту чешую. Настоящая. Говорят, за каждой стоит клятва целого рода. Если шубины решили подать знак княжне… значит, кто-то из нас лишится сна.

Гаврила, седой, с глазами как два тёмных угля, облокотился на стол.

— Шубины не люди, а полу легенда. Всю цепь гор держат, змеи слушаются их слов. Да и слухи ходят, будто они сами в змеев оборачиваться могут. В Змеином Кряже копают руду, что называется железом чёрного змея. Из него куются мечи, что сами выбирают хозяина. Кто владеет таким — тот владеет больше, чем рудниками с серебром, золотом или солью.

— Пустые сказки, — попытался отмахнуться Любор, но голос его дрогнул. — Сколько раз я слыхал про их рудники, а ни один купец не привёз оттуда и гвоздя.

— Потому что из Кряжa никто не уходит с пустыми руками, — ответил тихо Кузьма. — Или с дарами, или мёртвым.

В зале снова воцарилось молчание. Каждый думал о своём, но у всех в голове вертелась одна мысль: Северия, которую считали полумёртвой, вдруг получила козырь, о котором они только шептались у костров.

Ядвига подняла кубок и тонко улыбнулась:

— Времена меняются, господа. И если княжна удержит шубинов рядом с собой, то не нам решать, что будет дальше.

Её слова повисли в воздухе, как предвестие.

Любор хлопнул ладонью по столу, но гул получился глухим, без уверенности.

— Да что она? Княжна, да и только. Пусть даже с шубинами… завтра русалки отвернутся, лешие заблудят её обозы, и где тогда её власть?

— Да не будь ты таким слепым, — процедил Гаврила. — Не в союзах сила, а в том, что она умеет их искать. Сегодня шубины, завтра кто-то ещё. А мы сидим и спорим.

Кузьма мрачно кивнул.

— Слишком быстро она берёт. Словно кто-то её ведёт.

— А если ведёт? — Ядвига склонила голову набок, её глаза блеснули в свете свечей. — Может, не стоит мешать? Может, стоит найти того, кто сможет её… направить.

— Ты про князя Новьграда? — усмехнулся Любор, но усмешка вышла кривой. — Скажи уж прямо: если Ярослав положит руку на Северию через брак — все наши торги уйдут к нему.

Ядвига не ответила. Она только сделала глоток вина и позволила себе едва заметную улыбку.

Гаврила тяжело вздохнул.

— Тогда у нас два пути. Либо склонить княжну к своим сделкам, пока она ещё в Залесье. Либо найти тех, кто шепнёт ей правильные слова… через её людей.

— Слышал близка она только с воеводой Радомиром да с служанкой Машей… — начал Кузьма, и его голос прозвучал как приговор.

В зале зашумели, каждый говорил вполголоса, словно боялся, что стены донесут их шёпот. Только Ядвига сидела молча, её пальцы скользили по краю кубка, будто она уже знала, за какую ниточку потянет.

И в этот миг стало ясно: совет купцов закончен, но настоящая игра только началась.

Когда свечи начали гаснуть одна за другой, а купцы расходились, каждый со своей мыслью, мальчишка-подмастерье скользнул в тень. В руке у него был сложенный свиток, ещё пахнущий вином и воском. Он выбрался через боковую дверь и растворился в шумных улочках Залесья.

Свиток предназначался не для ушей купцов. Он был адресован князю Ярославу.