Княжна биржи

Глава 03. Первый шаг

Утро было холодным, но уже весенним: от крыши тянулись тонкие ручейки, капель стучала в корыта, где ещё плавали осколки льда.

Варя стояла у двери терема и смотрела на засов. Казалось, за ним — не двор, а целый мир. Маша поправляла на ней тёмный плащ, слишком широкий для худых плеч.

— Потерпите, княжна, — шепнула она. — Ноги ещё дрожат, лицо бледно… Народ-то запомнил вас болящей. Вдруг сглазят?

Варя усмехнулась краешком губ.

— Пусть запомнят, что я живая.

Она шагнула. Доски крыльца отозвались скрипом, воздух хлынул в грудь — сырой, острый, пахнущий навозом, дымом и талой водой.

Шаг — и сердце ухнуло. Тело будто не её: каждая мышца напоминала о слабости. Ноги дрожали так, словно она вышла после долгой болезни. Она прижала пальцы к перилам, удерживая равновесие.

«Так значит, вот оно — моё новое тело. На переговорах я могла выстоять сутки, но здесь пять шагов — и кружится голова. Если я хочу управлять княжеством, придётся начинать с простого: заставить это тело слушаться».

Маша протянула руку, Варя взяла — крепко, по-походному, без кокетства. Девчонка удивила её силой: пальцы мозолистые, хват уверенный. Эта живёт здесь с детства, привыкла таскать воду, дрова, хлеб. А я привыкла к цифрам и отчётам.

— Осторожней, княжна, — сказала Маша. — Глина подтаяла, ноги увязнут — и всё платье в грязи.

Варя медленно спустилась во двор. Солнце резало глаза, а под ногами чавкала земля. Она подняла голову и впервые за долгое время вдохнула так глубоко, что закружилась голова.

“В моём мире я ходила в зал, чтобы держать форму. Здесь зал — весь двор. И если я хочу выстоять перед боярами и дружиной, мне придётся учиться с самого начала. Сначала стоять крепко. Потом ходить быстро. Потом — держать удар”.

Она выпрямилась, отстранилась от Машиной руки. Да, ноги дрожали. Но лицо оставалось спокойным. И когда несколько слуг остановились, чтобы взглянуть на княжну, она выдержала их взгляды.

— Пусть смотрят, — сказала Варя негромко. — Пусть привыкают.

И шагнула дальше, туда, где начинался двор — сырой, шумный, полный слабостей, которые нужно было видеть.

Двор встретил сыростью и шумной капелью: снег ещё держался в тенях, но крыши уже текли, словно уставшие от зимы. Варя шаг за шагом привыкала к телу, к земле, к воздуху. Смотреть — легко; видеть — труднее. Но видеть она умела.

У ворот висели мокрые штаны дружинников: ткань истёрта до блеска на коленях, латки разного цвета — значит, бережёная вещь, новую не выдали. На башне флаг — вылинявший, края в клочьях: не до церемоний и запасов полотна. На караульной площадке стрелы — разной длины, кое‑где с чужими оперениями: собирают по полям, добирают чем придётся.

Конюшня — запах кислый. Кони с ребрами, гривы спутаны, у одной кобылы подпруга стянута верёвкой — ременной нет. Седло в замене — сыромятиной. Хомуты старые, местами проедены мышами.

— Овса не было две недели, — шепнула Маша. — Подпруги рвутся, ременной кожи не выдали, вот и верёвкой стягивают.

Варя всмотрелась. Она не разбиралась в сбруе, но и не нужно было: худая спина коня и верёвка вместо ремня говорили сами за себя. Армия без корма — это армия без ног.

— Мерой дают. Да и мера, говорят, «лестью подточена».

Значит, корм урезан, мера — нечестная. Первая трещина — в движении войска.

Кузница — горн дышит бледно, уголь сырой. Молот бьёт редко. На полке ножи с косыми спусками — торопились, металл экономили. У двери — корзина с подковами двух калибров, смешанные: порядок сбит, учёт из рук вон.

— Кузнец ворчит: уголь сырой, горн толком не тянет, — пояснила Маша.

Варя отметила про себя: ножи и подковы могли быть какими угодно, но беспорядок на полке значил одно — хозяйство ведётся кое-как. Она не знала ремесла, но привыкла видеть систему в деталях.

— Уголь с нижнего тракта не привезли, — Маша скривилась. — Дорогу весной либо смыло, либо «переняли».

«Переняли» — значит, поборы на переправе. В голове у Вари легла первая линия: дороги — слабое место, логистика под «вольной пошлиной».

Речной причал: настил повело, жерди вбиты наспех, смолой не пахнет — суда долго стоят. Сети у людей свернуты, по кольям у воды развешаны тряпичные ленточки — дары реке. С рыбой худо и с кем‑то на реке — распря, запрет или страх.

— Русалки гневаются, — вполголоса Маша. — Зимой у берега лес валили, корни в воду погнали.

Экономика реки связана не только с людьми. Учтено.

Рынок: ряды редки, лавки прикрыты досками. У открытых — яйца поштучно, сыр крошится, хлеб сер, тяжёл, как камень. На весах гирьки потерты, клейма сбиты — точность никого не смущает. В кошелях у женщин звенит мало: звон короткий, отрывистый — дробная мелочь, целых гривен почти не слышно. На углу меняла режет край монеты резаком — обрез.

Варя поймала себя на странном чувстве: кое-что она видела впервые, но вместе с тем будто вспоминала. На этом самом рынке княжна бывала с матерью — слышала тот же гул голосов, те же запахи сыра и хлеба. Воспоминание вспыхнуло и тут же оборвалось, оставив только обрывки. Теперь эти картины складывались иначе: не просто детские впечатления, а знаки кризиса. Память княжны и опыт трейдера переплелись, и вместе давали ей новое зрение.

— Батюшки, глянь‑ка, — Маша ткнула подбородком, — у Неждана гирька без клейма.

Значит, рынок — без контроля, цена — без меры, доверие — на нуле.

Амбары у княжьего двора — половины затворов подпёрты палками, опечаток нет. Сторожа дремлют, у одного на сапоге — белая мука, но мельница внизу по реке молчит: колесо в заедании, не слышно ровного гула. Вывод прост: мука — не отсюда, таскали «окольным ходом».

— Ночами возы шли, — Маша ещё тише. — Следы в поле, а воротина с утра — «не ходила».

Варя сжала губы. Она никогда не управляла амбарами, но слишком хорошо знала схему «окольных ходов». В отчётах это называлось «утечка ресурсов», здесь — обычная кража.

Следы на грязи глубоки, колея свежая. Возы груженные. Клейма на мешках у дворов бояр — разные, пару Варя запомнила на щитах вчера.

У церкви свечи тонки, коптят. Псаломщик перематывает огарки ниткой, чтобы горели дольше. На ступенях сидит старуха с пучками зверобоя — травы идут как замена лекарям. Значит, больных много, денег — мало.

Люди: плечи ссутулены, спины в мокром сукне, в глазах — та самая усталость, какая бывает не от работы, а от бесполезности работы. Мужики говорят вполголоса, глядят мимо. Женщины считают крошки, дети — без смеха. Смех в посадах — лучший индикатор хлеба. Здесь молчание.

Дворы бояр — дым жирнее, запах — мясной. Под навесами — тюки с сукном, связки шкур, кое‑где торчат краешки мехов под холстом. Двери на запорах, собаки сытые и злые. У ворот — стража не княжья, личная. Свои мечи — своя правда.

— Видите? — Маша кивнула на мосток. — Новые доски только до середины. Дальше — гниль.

Ремонт «под глаз»: чтобы видно было с дороги, а не чтобы держало вес. Значит, отчёты важнее дела.

Весна пахла не надеждой — а просроченными обещаниями. Но именно весна была её окном: посев впереди, дороги ещё можно поправить, рынки — собрать, дружину — накормить, прежде чем придёт зима и запишет все долги.

— Сколько мельниц на реке? — спросила Варя.

— Три было. Две стоят, у третьей колесо криво.

— Сколько переправ берут «вольную пошлину»?

— Две наверняка. Про третью шепчут.

— Сколько лошадей держит дружина на корму?

— На корму? — Маша моргнула. — Да как уж дадут… Десятка полтора голодных, если по‑честному.

Этого хватало, чтобы сложить первую смету — не в цифрах, в приоритетах.

Она ловила каждую мелочь — взгляд Маши, брошенное слово кузнеца, пустые амбары. Когда-то на планёрках в её фонде аналитики по сырью и сельскому хозяйству говорили о таких же признаках: задержки поставок, падение качества, сбой учёта. Тогда это казалось скучным, а теперь вдруг стало вопросом выживания целой земли.

У ворот терема показался воевода — молча проводил взглядом, не вмешиваясь. Варя ответила коротким кивком и повернулась к Маше:

— На сегодня хватит. Я видела достаточно.

Маша прикусила губу.

— Княжна… вы не серчайте, что говорю. Оно всё видно без слов. Только никто не любит, когда это вслух называют.

— Ничего, — сказала Варя. — Привыкнут.

Она подняла подол, чтобы не уронить его в грязь, и пошла обратно — в терем, к спискам, к людям, к решениям, которые нельзя откладывать до зимы.

У ворот княжьего двора Варю ждал воевода Радомир.

Он стоял у ворот, высокий и неподвижный, словно сама стража в человеческом облике. Черты лица резкие, но не уродующие, а будто вытесанные временем: правильные, суровые, без излишеств. Серые глаза смотрели холодно и прямо, в них не было ни тени улыбки. Тёмные волосы на висках тронула седина, и это делало его ещё более внушительным — человеком, пережившим не одну битву и не одну зиму. На щеке тянулся тонкий белый шрам, не портящий, а придающий опасной завершённости. Красота его была непривычной — без мягкости, без нежности, но именно эта суровая красота притягивала взгляд.

Варя остановилась. В груди ещё билось тяжёлое дыхание — обход двора дался нелегко, тело словно выгорело. Но она выпрямилась, как привыкла когда-то перед советом директоров: слабость — внутри, лицо — каменное.

— Видела, — сказала она первой.

— Что? — голос Радомира был глух, низок.

— Всё, — Варя встретила его взгляд. — Кони без корма. Стража с чужими стрелами. Хлеб — не в амбарах. Дороги — под поборами. Люди молчат, потому что устали. А бояре… — она сжала губы. — Бояре кормят только себя.

Воевода не дрогнул. Но глаза его сверкнули, как сталь на морозе.

— Много ты видела за один день, княжна.

— Этого достаточно, чтобы понять: если я хочу удержать Северию, я должна держать её крепче, чем это тело держит меня, — Варя подняла руку, глядя на дрожащие пальцы. — Оно слабо. Я не могу позволить, чтобы княжна шаталась, когда княжеству нужен стержень.

Радомир скрестил руки на груди.

— И что же ты думаешь делать?

Варя вдохнула глубоко.

— Учиться. Тренироваться. Стоять крепко. Ходить твёрдо. — Она выдержала паузу. — А ты мне в этом поможешь.

Молчание повисло между ними. Потом уголок его губ дрогнул — не улыбка, но знак, что он услышал её.

— Может статься, — произнёс воевода. — Но знай: я учу не для красоты. Я учу так, что кости трещат.

— Отлично, — Варя кивнула. — Значит, кости привыкнут.

Радомир посмотрел на неё, долго. Потом коротко склонил голову и отошёл в сторону, словно пропуская её дальше.

Варя шагнула в терем, чувствуя, как слабое тело дрожит ещё сильнее. Но где-то в глубине внутри появился новый стержень: она впервые произнесла это вслух — и теперь пути назад не было.

Вечером у ворот загрохотали колёса. Сначала один воз, потом второй, потом третий. Лошади плелись с опущенными головами, бояре сидели на облучках мрачные, как воры, застигнутые на краже.

Мешки с зерном, тюки сукна, сундуки с серебром один за другим сгружали во двор. Она вдруг ясно увидела перед собой, как в детстве на праздник такие же повозки везли в терем зерно и мёд. Тогда это было весельем, а теперь — холодным доказательством воровства. Память княжны возвращалась странными кусками, как будто сама Северия напоминала ей: «Ты своя». Но теперь эти воспоминания были оружием.

Варя стояла на крыльце, не двигаясь. Ни слова не сказала — только смотрела.

И от этого молчания боярам становилось хуже, чем если бы она кричала.

Один — толстый, с лицом, налившимся красным, — спрыгнул с воза, с трудом вытер пот со лба.

— Вот, княжна… часть. Больше и взять негде. Люди сами голодают.

Варя скользнула по нему взглядом, холодным и спокойным.

“Лжёт. У этого дым из трубы жирнее всех. У этого собаки сытые, а крестьяне голодные”.

Она не стала спорить. Артефакт в её ладони — перстень, унаследованный от отца, — ожил тёплым жаром. Варя опустила ресницы и увидела: линии казны вспыхнули в её сознании. Золотые и серебряные потоки дрогнули, зашевелились, и то, что сгружали во двор, легло на карту тонкими нитями. Но рядом с ними чернели пустоты — дыры там, где богатства ещё спрятаны.

“Я знаю, что это не всё. Казна помнит”.

— Запишем, — только и сказала Варя.

Бояре переминались, кто-то хмуро кашлянул. Они привыкли к князю, который закрывал глаза. Княжна же молчала так, будто знала каждую их тайну.

Весть о повозках разнеслась по двору мгновенно. Первые дружинники пришли осторожно, будто боясь поверить. Потом толпа стала густеть. Они видели мешки зерна, слышали звон монет, нюхали запах сукна и мехов.

Кто-то выдохнул:

— Так и правда вернули…

Смех впервые за долгое время прокатился среди мужиков. Негромкий, хриплый, но настоящий. Один встал на колено перед Варей, другой перекрестился, третий крикнул:

— Княжна! Живём!

И тут уже дружина загудела вся, разом. Радость, шум, гул голосов — как в старой кузнице, когда горн поёт на всю силу.

Варя смотрела на них, и сердце её билось странно. Она не любила оваций и дешёвого восторга, но знала: это не аплодисменты. Это — доверие. То самое, что дороже любого серебра.

Толстый боярин, красный, как варёный рак, шагнул вперёд, стараясь перекричать гул.

— Долго ли они помнить будут? Завтра опять зарыдают от голода!

И тут из толпы дружинников поднялся голос:

— Хоть день помнить будем, а это — от княжны. От тебя, боярин, мы и крошки не видели!

Толпа загудела громче, уже с насмешкой. Боярин отшатнулся, губы его задрожали от ярости, но он промолчал.

Варя выпрямилась, сжимая перстень на пальце. Тёплое свечение будто подтверждало: она сделала первый шаг.

Княжна была слабой. Княжна считалась умирающей. Но сегодня дружина смотрела не на призрак. Сегодня они увидели в ней власть.

И в этом шуме, в гуле голосов и в злобном молчании бояр Варя впервые почувствовала: Северия теперь дышит вместе с ней.