Княжна биржи

Глава 16. Цена правды

Совет купцов Залесья

Зал заседаний был низким и тёмным, потолочные балки почти терялись в дыму от свечей и жаровен. За длинным столом сидели пятеро — те, кого в Залесье называли просто «господами»: их слово стоило больше, чем десяток дружин. Вино наливали в серебряные кубки, а на скатерти из флорентийского бархата разложили виноград и сушёное мясо.

— Княжна из Северии добралась до города, — начал Осташ, обводя взглядом зал. — Думаю, теперь можно перестать делать вид, будто нас это не касается.

— Добралась, — хмыкнул Любор. — И что с того? Северия — туша, с которой можно содрать шкуру. Мы возьмём меха, соль у них жалкая, а хлеба и вовсе нет.

— Говоришь так, будто у тебя когти медвежьи, а не торговый кошель, — холодно усмехнулась Ядвига. Она поправила жемчужный убор, её глаза блеснули. — Женщина, говоришь… Но женщины умеют держать власть крепче, чем мужчины меч. Иногда проще договориться с ними, чем с вами, шумными.

— Договориться? — Любор рявкнул так, что кубок дрогнул. — С ней? Да у неё титул на бумаге, а за спиной ни войска, ни земли толком. — Осторожнее, Любор, — наконец подал голос Гаврила. Он сидел в тени, почти не притронувшись к вину. — Северия хоть и бедна, но держит дорогу к Новьграду. Если княжна найдёт союз с Ярославом, твои меха никто покупать не станет.

— Вот именно, — кивнул Осташ. — Северия может и не встать на ноги, но если встанет, то нам придётся платить пошлины дважды — и им, и Новьграду.

— Вы слишком боитесь, — отмахнулся Любор. — Сломим — и всё.

— Сломить женщину? — Ядвига усмехнулась, и в её усмешке было больше яда, чем в вине. — Или она сломит тебя, Любор? Я слышала, что у неё ум, как у купца, а сердце жёстче, чем у князей.

На миг повисла тишина. Лишь Кузьма осторожно кашлянул, поправляя кафтан:

— Если Северия поднимется, у нас будет хлеб. Люди сыты — бунтов меньше. Голод всегда хуже любой княжны.

— Вот и говори с голодными, — скривился Любор. — А мы тут решаем судьбы.

— Решают судьбы те, кто умеет ждать, — наконец произнёс Гаврила. Он поднял глаза из тени, и голос его прозвучал мягко, но жёстко, как нож по ткани. — А пока можно держать руку на горле.

Слова повисли в воздухе. Осташ слегка улыбнулся, Ядвига поправила перстень, Кузьма нахмурился, а Любор шумно выдохнул.

За стенами шумел рынок, и никто в городе ещё не знал, что именно в этот вечер решалось, как встретят северскую княжну: с хлебом и вином — или с кандалами и ножами.

Варя

Варя сидела в тесной горнице гостевого дома: пахло сырой соломой и смолой от плохо пригнанных брёвен. Тишина здесь была обманчива — за стенами гул Залесья не стихал ни на миг, словно сам город жил чужим, неспокойным дыханием. Она закрыла глаза и вспомнила рынок: звон монет, улыбки купцов, сверкающие ткани и припрятанные взгляды. Всё было слишком ровным, слишком выверенным. Так не бывает. За каждой сияющей витриной — тень, за каждым товаром — чужой интерес.

«Мне нужны глаза», — подумала она. — «Ни Радомир, ни дружина не видят того, что скрыто за словами. А я не могу позволить себе верить только в показное».

Она поднялась, накинула на плечи плащ и вышла во двор. За домом шёл деревянный настил к реке, и там, где вода шумела под лунным светом, Варя остановилась. В руке у неё лежала жемчужина, подарок русалок. Сигнал для тех, кто умеет слушать глубже, чем люди.

Варя наклонилась к воде и опустила жемчужину. Она упала с тихим звоном, словно ударили в колокол, и круги пошли по глади. Туман у берега ожил: из него поднялись силуэты, и вдруг стало ясно — здесь не просто река. Здесь советницы, шёпотницы, свидетели.

— Зачем звала, княжна? — прошелестел голос, похожий на вздох камышей.

— Мне нужна правда, — Варя не отвела взгляда. — Рынок блестит, как ярмарка, но я знаю: за блеском — гниль. Скажи, как устроено Залесье.

Русалки переглянулись. Их улыбки были остры, как лезвия ножей.

— Залесье, — протянула старшая, — не город, а сеть. Улицы здесь — как жилы, по ним течёт серебро. А сердце — Совет Пяти. Купцы, каждый со своей жадностью и своим страхом.

— Осташ, — сказала одна из младших, и вода вокруг качнулась, будто от тяжёлой тени. — Он хитрее крысы. Говорит сладко, торгуется ярко, но в душе считает каждую чужую потерю своей прибылью. Для него Северия — размен. Купил, продал, растоптал.

— Ядвига, — продолжила другая, её голос был мягким, почти певучим. — Женщина, что знает, как играть глазами и словами. Её сила не в кошеле, а в слухах. Она пустит шёпот в таверне — и завтра на площади будут говорить о предательстве, даже если его не было. Её боятся, потому что правда и ложь у неё одинаково звонки.

— Любор, — хищно усмехнулась старшая, — груб и прост, как дубина. У него под рукой наёмники. Он верит не в сделки, а в силу. Захочет хлеб — пошлёт людей. Захочет женщину — возьмёт. Он не понимает союзов: для него всё добыча.

— Кузьма, — вздохнула младшая. — Тихий, кроткий на вид. Но держит простых людей. Кормит их мелочью, даёт работу — и они за него встанут. Не богатством он силён, а благодарностью бедных. Труднее всего воевать с тем, кого народ любит.

— И, наконец, Гаврила, — шёпот стал холодным. — Паук. Он молчит больше всех, но его сети тянутся к вольным, в Новьград, и даже к степнякам. Он держит не людей — страх. Он знает, кто с кем спал, кто кому должен, кто убил и где закопал. И если захочет, весь город запутается в его паутине.

Варя слушала, и в груди холод сменился жгучим возбуждением. Это было не просто описание — это была карта. Шахматная доска, только фигуры дышали и пытались вцепиться друг другу в горло.

— Они едины? — спросила она.

Русалки рассмеялись. Смех их был как плеск сотен рук о воду.

— Едины? — старшая наклонилась ближе. — Они сплетаются, чтобы кусать. Но каждый думает, что перехитрит соседа. Совет — это пир стервятников. Сегодня они клюют вместе, завтра — друг друга.

— Запомни, княжна, — прошептала младшая, и её волосы скользнули по воде, как змеи. — Залесье не берут силой. Его берут слухом. Одним словом, сказанным в нужном месте.

Русалки исчезли, как будто их и не было, а на воде осталась только серебристая жемчужина.

Варя сжала её в ладони. В голове уже выстраивалась схема: Осташ — выгода, Ядвига — слухи, Любор — сила, Кузьма — народ, Гаврила — страх. Пять опор Залесья. Пять уязвимостей.

«Это не рынок товаров, — подумала она. — Это рынок страха и слухов. И я обязана сыграть первой».

Ночь в Залесье выдалась беспокойной. Варя долго ворочалась на жёстком ложе гостевого дома, слушая, как внизу шумят возы, стучат колёса, кричат зазывалы — город не засыпал, он жил своей бесконечной торговлей. Всплывали слова русалок: «Мы возьмём память сердца твоего…» — и резали внутреннее спокойствие. Она понимала: договор заключён, но плата впереди, и от этого становилось тревожно.

Утро встретило её влажным туманом над рекой и криками первых торговцев. В гостевой палате пахло дымом и солёной рыбой, стены словно впитали шум города. Варя умылась холодной водой, накинула тёплый плащ и вышла во двор. Там уже ждала Маша, сдерживая зевок, и Радомир — прямой, как стрела, будто ночь и не коснулась его.

— Княжна, — воевода склонил голову, — дружина готова. Куда держим путь?

— На рынок, — коротко ответила Варя. — Вчера я смотрела. Сегодня будем говорить.

Маша нахмурилась, перебирая в руках корзинку:

— Там людно, княжна, а купцы… они не простые. Каждый зубами держит свой товар, как пёс кость.

— Тем более, — Варя поправила плащ, — если хочешь знать город, иди туда, где шумнее всего.

И они двинулись к торгу. Толпа захлестнула их с первых шагов: звон колокольчиков, запахи пряностей и пота, выкрики зазывал. Варя чувствовала, как гул рынка обрушивается на неё опять, как будто Залесье само проверяет её на прочность.

Она ещё не знала, что сегодня столкнётся не только с товарами, но и с теми, кто будет решать, пустят ли её Северию в большую игру.

Варя шла между рядами — меха, зерно, живой скот — и приценивалась, стараясь держать лицо ровным, даже когда в глазах плескалась усталость.

Маша тащила за ней корзинку с покупками и шептала на ухо:

— Княжна, смотри, у них гирьки-то разные. На одной клеймо сбито, на другой и вовсе криво.

Варя кивнула, отмечая про себя, и уже хотела пройти дальше, когда дорогу преградил высокий мужчина с тяжёлым золотым перстнем. Лицо его было красивым и хищным, глаза блестели насмешкой.

— Княжна Северии, — протянул он, делая поклон, в котором не было и тени уважения. — Любор, хозяин здешних складов. Слыхал, что ты явилась за хлебом и скотом.

Толпа рядом притихла. Кто-то шепнул: «Любор…» — и сразу отошёл подальше, будто место стало горячим.

Варя остановилась, взгляд её оставался спокойным.

— Значит, ты и есть Любор. Я слышала, у тебя большие запасы.

— Есть, — ухмыльнулся он. — Но товар мой не для таких, как ты. Мужчины умеют торговать, воевать и отвечать за слово. А ты что? Сидела в тереме, пока твои слуги под окнами дохли с голода. Теперь решила играть в хозяйку?

Толпа хихикнула. Варя молчала. Любор шагнул ближе, понизив голос, но так, чтобы все вокруг слышали:

— Знаешь, где твоё место? В постели. У мужа. Или у боярина. Тогда и хлеб, и серебро найдутся.

На миг всё вокруг словно потемнело. Варя уже слышала эти интонации — когда-то, в прошлой жизни.

Кабинет с панорамными окнами, стеклянный стол, и он — старший партнёр, уверенный в своей неприкасаемости. Его пальцы легли на её руку, крепко, властно, как будто она сама была его собственностью.

— Твоё место рядом со мной, Варвара, — сказал он тогда мягко, почти ласково. — И тогда для тебя откроются все двери.

У неё внутри всё перевернулось: унижение и злость слились в один ком. Она помнила — как сидела, каменная, молча, а потом вырвала руку, обожжённая его хваткой. Но промолчала. Стерпела.

Сегодня — нет.

Она сделала шаг вперёд, почти вплотную, так что Любор вынужден был отпрянуть, и заговорила — тихо, но так, что каждое слово слышал весь рынок:

— А теперь, слушай меня, тварь. Моё место там, где я его возьму. И если ты ещё раз откроешь свой грязный рот со всяким постельным бредом — сам окажешься под лавкой. Без зубов. И без своих мешков.

В толпе ахнули. Кто-то выронил кружку. Радомир шагнул ближе, готовый прикрыть княжну.

Любор, багровея, рванулся вперёд. Толпа шарахнулась, он уже вскинул руку — то ли схватить, то ли ударить.

И в этот миг его запястье перехватили — крепко, железно, до хруста.

— Руку опусти, — сказал кто-то глухо, из-под полумаски, закрывавшей половину лица. Голос был ровным, но в нём звучала такая уверенность, что Любор сразу побледнел.

Из тени выступил высокий мужчина в простом тёмном кафтане, без герба и украшений. Лицо прикрывала маска, скрывавшая черты, оставляя лишь взгляд — пронзительный, тёмный, в котором таился холодный огонь. За ним вышли двое — такие же молчаливые, вооружённые.

— Ты кто такой? — прохрипел Любор, дёргаясь в его хватке.

— Тот, кто не позволяет псам лаять на хозяйку двора, — ответил незнакомец тихо, но так, что слышали все.

Он резко отпустил руку, и Любор пошатнулся, едва не упав в грязь. Толпа загудела, кто-то прыснул со смеху.

Варя стояла неподвижно. Но сердце на миг сжалось — не от страха, а от этого взгляда из-под маски. Будто он заглянул глубже, чем позволено чужаку.

Она выпрямилась, приподняв подбородок:

— Благодарю, — произнесла холодно. — Но в следующий раз не вмешивайтесь. Я умею постоять за себя.

Его губы под маской дрогнули — не улыбка, не насмешка, а что-то, похожее на признание. Он чуть склонил голову, не сводя с неё взгляда.

И, обернувшись, ушёл вместе со своими людьми в гул толпы.

Варя стояла неподвижно, и только теперь заметила, что ладони её сжаты в кулаки. Но странно: дрожь шла не от страха. В груди теплилось другое — будто его взгляд задел что-то, чего она сама в себе не знала.

Толпа взорвалась шёпотом, будто пчелиный рой сорвали с ветки. Люди тянули шеи, крестились, одни — от испуга, другие — с восхищением.

— Слышал? Княжна ему в глаза такое сказала!

— Да он в жизни никому так не позволял!

— Варвара… вот это хватка.

Женщины переглядывались, словно видели в ней ту, кто впервые сказала то, что они сами боялись вымолвить. Мужики качали головами: кто с усмешкой, кто с уважением.

Радомир шагнул ближе, сжал рукоять меча — на всякий случай. Но удар не понадобился: Любор, держась за руку, пятился в сторону, глядя на Варю так, будто впервые увидел её по-настоящему.

Дружинники тоже молчали, переглядывались. В их глазах мелькало: «не ожидали». Они привыкли к приказам, но не к такой стальной прямоте.

— Княжна… — один из воинов пробормотал почти с благоговением, но осёкся, будто испугался собственных слов.

А по рядам уже бежали мальчишки-посыльные. Голые пятки шлёпали по мостовой, слышались крики:

— Купцам скажу! Купцам скажу! Княжна Любору ответила!

Купеческий рынок жил слухами: каждое слово, сказанное громко, становилось монетой, которую перекатывали с языка на язык. И эта монета уже летела к совету.

Варя стояла, выпрямившись, позволяя шуму гудеть вокруг. Она знала: момент не вернёшь, и каждое слово сейчас будет взвешено против неё. Но, судя по лицам, что-то изменилось. Страх и насмешка уступили место другому — осторожному интересу.

Дорога от рынка до гостевого дома была короткой, но толпа не отпускала Варю. Люди оборачивались, кто-то крестился, кто-то ухмылялся, кто-то вслух шептал:

— Видала? Княжна-то не стерпела!

— Да её Любор чуть не тронул… а она — словом!

Шёпот бежал впереди них, как ветер. Варя чувствовала на плечах этот гул — и холодно понимала: слух уже живёт своей жизнью.

В гостевом доме пахло хлебом и тёплым молоком. Маша кинулась к печи, возясь с котелком, будто только так могла снять напряжение. Радомир стоял у двери, хмурый, как грозовая туча.

— Княжна, — произнёс он, когда они остались почти одни. — Ты рискнула зря. Он мог… — он сжал кулак, не договорив. — Толпа могла повернуть против тебя.

— Толпа повернулась против него, — ответила Варя спокойно, хотя руки всё ещё дрожали. — И это тоже капитал.

Радомир прищурился:

— Ты играешь опасно. Купцы любят сделки, но не любят, когда их позорят при всех.

— Значит, завтра они позовут меня за стол, — Варя села на лавку, подперев щёку рукой. — Иначе потеряют лицо.

Маша плюхнулась рядом, ставя перед ней миску с похлёбкой.

— Ох, княжна… у меня сердце всё трясётся. Как ты на него глянула — я бы там в обморок грохнулась!

— Не падай, — устало усмехнулась Варя. — Мне нужны глаза, а не ещё одна печь в тереме.

Не успела она взять ложку, как дверь скрипнула. Вошёл хозяин гостевого дома — низкорослый, пузатый, с шапкой в руках. Он кланялся часто и низко.

— Княжна… к вам гонцы. От Совета купцов.

Радомир напрягся, шагнул ближе.

— Что им надо?

Хозяин переминался, теребя шапку:

— Просили завтра к полудню пожаловать. Сами приглашают… А так не бывало, — он понизил голос. — Купцы сами в теремах сидят, не бегут за гостями.

Варя подняла взгляд от миски. Внутри всё было так же тяжело, как и утром, но где-то в глубине шевельнулось знакомое чувство — то, что она знала ещё из прошлой жизни. Ожидание игры.

— Скажи, что я приду, — твёрдо ответила она. — Но только в том случае, если за столом будут все.

Хозяин кивнул и поспешил прочь, а Варя откинулась на спинку лавки. Радомир нахмурился ещё сильнее, но ничего не сказал.

В комнате повисла тишина, и только с улицы доносился гул города, в котором уже обсуждали её имя.

Вечер в Залесье тянулся вязко, как туман над рекой. В гостевом доме стихал шум, догорали факелы, дружина, перебравшаяся с постоялого двора ближе к Варе, спала вповалку на лавках, только сторожевой храп да потрескивание поленьев нарушали тишину. Варя не спала. Она сидела у окна, и мысли гудели в голове: «Завтра совет. У них сила, у них деньги. У меня — только воля. Нужен удар, такой, чтобы кровь отлила от их лиц».

Она коснулась жемчужины, подаренной русалками, и решилась. Тихо вышла к реке. Ночь была холодной, звёзды отражались в воде бледным серебром. Варя опустилась на колени у берега и бросила жемчужину в воду.

Круги пошли по поверхности. Сначала показалось, что это просто ветер, но затем вода сама зашевелилась, и из глубины поднялись силуэты. Длинные волосы текли, как водоросли, глаза светились холодным светом.

— Княжна, — протянула старшая русалка, и её голос прозвучал как плеск по камням. — Ты пришла снова.

— Я прошу, — сказала Варя, сдерживая дрожь. — Завтра у меня совет с купцами. Я должна знать их слабости. Мне нужна правда, которую они прячут.

Русалки засмеялись тихим, хрустальным смехом.

— Правда? — эхом повторили они. — Правда пахнет грязью, княжна. Ты готова окунуться в неё?

Варя не отвела взгляда.

— Готова.

Старшая наклонилась к самой воде, и поверхность дрогнула, будто река сама заговорила:

— У одного купца, самого уважаемого, есть сын. Но не от жены. Мальчика родила рабыня, купленная им за три меры соли. Люди верят, что ребёнок от её покойного мужа. Но река видит, как он по ночам входит в её ложницу. Сын его, но признать — значит потерять лицо.

У Вари кольнуло сердце: незаконнрождённый наследник — удар по любому роду.

Другая русалка усмехнулась и повела белыми плечами:

— А другой — седой, с бородой до пояса, — по ночам зовёт к себе юношу. Дарит ему меха и серебро. Утром же целует жену в церкви и клянётся в верности. Люди верят. Но река слышит стоны в его доме.

Варя почувствовала холод под кожей. Это не просто тайна, это — петля, которую можно затянуть в нужный момент.

— И не только постели, княжна, — перебила третья, глаза её блеснули зелёным. — Один торгует гнилым зерном, сушёным так, что внутри черви. Он продаёт его как свежий хлебный запас. Люди платят серебро — а получают смерть в мешке.

Русалки замолчали на миг, потом старшая шепнула:

— Но самое страшное — предательство. Среди купцов есть тот, кто пишет тайные письма в Новьград. Он обещает открыть ворота, если князь Ярослав решит двинуться войной.

У Вари перехватило дыхание. Это было больше, чем компромат. Это был нож, который можно повернуть в любую сторону.

— Вот твои козыри, княжна, — сказала старшая, и смех её был звонким, но холодным. — Сердца, тела, зерно и измена. Всё это течёт по реке, и мы слышим. Используй — и держи их в кулаке. Но помни: тайна, однажды выпущенная наружу, всегда пьёт кровь.

Русалки растворились в воде, и только тихая рябь осталась на поверхности.

Варя сидела у берега, холод пробирал её до костей, но глаза горели. Она знала: теперь у неё есть оружие, которое страшнее любого меча.

Варя поднялась, стряхнув с ладоней влагу. Ночь пахла сыростью и тайной. В голове стучала одна мысль: «Это не слухи. Это данные. А данные — всегда капитал». Она выпрямилась, глядя в темноту над рекой.

— Завтра мы сыграем по моим правилам, — сказала она тихо, но так, будто бросала вызов самому городу.

И вернулась к дому, уже зная: теперь на совете купцы будут не хозяевами, а товарами на её торге.