Княжна биржи

Глава 08. Цена серебра

Утро было серое, как недописанная строка. Туман стлался по двору, вороны каркали на крышах, а земля после ночного дождя дышала сыростью.

Маша суетилась с самого рассвета.

— Княжна, не вздумай ехать в лёгком плаще, дорога — грязь по колено. Вот соболиный накид — хоть тепло будет, и глянут бояре, что княжна не босая девка, а хозяйка.

Варя подняла ворот, почувствовала на плечах тяжесть меха. Никогда ещё она не одевалась так — не ради моды или уюта, а чтобы каждый, кто посмотрит, понял: это княжна, за которой стоит земля.

— Сапоги? — спросила она.

— Вот эти, на подбое, — Маша принесла пару, пахнущую свежей кожей. — Иначе в грязи утонешь.

Варя натянула сапоги, тяжёлые, непривычные. Маша поправила застёжку на плаще, повязала пояс.

— Теперь ты выглядишь так, что сама река дорогу уступит.

Варя усмехнулась. Хотя бы люди уступили.

Когда они вышли во двор, дружина уже собралась. Кони фыркали, били копытами, воздух был полон звона пряжек, скрипа сёдел. Воины стояли строем, у каждого при поясе меч, у плеча копьё.

Радомир шагнул вперёд, суровый и молчаливый, как всегда. Его кольчуга поблёскивала в утреннем свете, лицо было каменным.

А рядом, почти нарочно, — Яромир. Высокий, с распущенными по плечам тёмными волосами, улыбался так, будто поездка — всего лишь весёлая забава. Кольчуга на нём сидела легко, будто это не доспех, а праздничная одежда. Дружина, завидев его, оживилась, зашумела — ему они доверяли полностью.

— Княжна, — он склонил голову, но глаза сверкали дерзко. — Путь к серебру ждёт нас. Посмотрим, кто кого удержит — мы тракт или тракт нас.

— Главное, чтобы вольные не удержали, — сухо заметила Варя и прошла мимо.

Она почувствовала на себе взгляды. Люди замерли: одни с уважением, другие с сомнением, но все ждали. Варя держала лицо холодным, шаг уверенным — как на рынке, когда вокруг рушились индексы, а решение нужно было принимать без дрожи.

Радомир бросил короткое:

— В путь.

И копыта гулко застучали по сырой дороге, вынося отряд княжны к Верхнему тракту.

Весна брала своё. Снег ещё держался в тенях, но талая вода уже бежала по колеям, чавкая под копытами. Лес по обеим сторонам тракта шумел гулко, в ветвях кричали грачи. Воздух был острым, пах прелыми листьями и мокрой землёй.

Крестьяне, встречавшиеся на дороге, крестились, завидев княжну во главе дружины. Одни низко кланялись, другие отводили глаза, будто боялись смотреть прямо. Кто-то шептал: «Это та, что с русалками договорилась». Слух бежал быстрее весенней воды.

Варя сидела в седле, держась крепче, чем в прошлый раз, хотя тело всё ещё сопротивлялось. Она чувствовала взгляды — каждое движение, каждое слово теперь имело цену.

Маша ехала рядом, прижимая к себе свёрток с травами.

— Княжна, — заговорила она вполголоса, — вольные ведь не простые разбойники. Они из леса силу берут. Говорят, с лешими дружат. Тот, кто в чаще живёт, знает дорогу лучше всякого воеводы. И потому ловушки ставят, обозы перехватывают.

— Лешие? — Варя повернула голову.

— Да. Лесные хозяева. Их криком не каждый человек выживет, а уж если дорогу не по чести проложишь, могут и сам тракт увести — так, что не найдёшь.

Варя сжала поводья. Значит, не только вольные — ещё и лес встать может против неё.

Яромир подскакал ближе, усмехнулся, наклонившись к Маше:

— Ты, красавица, сама в лес не ходи, — сказал он с лёгким прищуром. — Леший тебя сразу заберёт.

Маша вспыхнула, отвернулась, но дружинники вокруг прыснули в кулаки. Варя заметила, как они слушают его больше, чем её, и холодно сжала губы.

— Дорога сама по себе опасна, — сказала она громко, так, чтобы все услышали. — Но если каждый будет смеяться и отвлекаться, то и без леших пропадём.

Смех стих. Радомир кивнул одобрительно.

Они ехали дальше. На обочинах попадались обломки возов: разбитые колёса, ободранные доски. Где-то валялась пустая бочка. Тишина леса становилась тяжелее, будто сами деревья слушали их шаги.

Тракт сузился, и впереди показались люди. Десятка два, с кольями, ржавыми топорами, пара мечей у тех, кто посмелее. Стояли прямо поперёк дороги, преграждая путь. За их спинами тянулись телеги, словно подпорки, чтобы обоз не прошёл.

Старший вышел вперёд. Высокий, плечистый, с рыжей бородой и хитрым прищуром.

— Ну, здравствуй, княжна, — протянул он, опершись на топор. — Говорят, с русалками ты договорилась. Молодец. Но теперь тебе и с нами договариваться надо. Мы тракт держим, мы порядок тут храним.

За его спиной раздался хохот.

— Княжна? Да какая из неё княжна — смотри, в седле едва держится!

— Пусть лучше домой вернётся, печку стеречь, — выкрикнул другой. — А тракт мужики держат, не бабьи руки.

Смех, свист, крики. Один нарочно плюнул в грязь прямо перед конём Вари. Другой покачал на пальце обрезанную гривну.

— За каждую телегу серебра — пошлина. Таков наш закон.

Дружинники за спиной Вари зашумели. Радомир поднял руку, удерживая строй. Яромир выдвинулся вперёд, глаза его сверкнули:

— Слышь, холопы, дорогу княжне перегородили? Да вас самих в кнуты да в грязь — и дело с концом!

— А княжна что скажет? — рыжий ухмыльнулся, разглядывая Варю. — Или она только на речку глазками хлопать умеет?

Гул смеха прокатился по их рядам. Варя сидела неподвижно, только пальцы крепче сжали поводья. Внутри закипало, но лицо оставалось холодным.

С русалками можно было говорить: они — сила реки. А эти? Эти — просто воры, что возомнили себя хозяевами.

Она наклонилась чуть вперёд. Голос прозвучал ровно, но сталь в нём услышали все:

— С рекой договариваются, потому что река даёт жизнь. С вами договоров не будет. Вы берёте чужое. Это воровство. А ворам — не хлеб и не почести. Ворам — кнут.

Тишина опустилась на миг, словно сама дорога затаила дыхание. Потом вольные загудели, возмущённые, но в их глазах мелькнуло — они не ожидали такого ответа.

Смех и крики снова поднялись. Рыжебородый главарь, шагнул ближе, уже не таясь.

— Кнуты? Ха! Сама-то держала кнут хоть раз, княжна? Мы тут дорогу стерегли, пока твой батюшка хворью маялся. А ты приехала в соболях да думаешь, что теперь хозяйка?

— Право на тракт — наше! — выкрикнул другой. — Князья приходят и уходят, а мы здесь стоим!

Шум поднялся, дружина зашумела в ответ, кто-то потянулся к мечу. Варя подняла руку — и враз замолчали и свои, и чужие.

Она посмотрела прямо в глаза рыжему.

— Ты прав в одном: князья приходят и уходят. Но вор остаётся вором.

Её голос прозвучал спокойно и холодно.

— Воевода, — обратилась она к Радомиру. — Главаря взять. На месте казнить. Остальных — выдать дружине на кнут. Каждому по десяти. И клеймо — «тать». Пусть каждый на торгу видит, кто они такие.

Тишина была такая, что слышно стало, как вода капает с ветвей. Даже птицы притихли.

— Княжна… — осторожно сказал один из сопровождавших её бояр. — Может, не спешить с кровью?

Варя повернула к нему голову.

— Кто прольёт кровь на тракте, сам её и хлебнёт. Но если княжна не наказывает вора, княжества больше нет.

Радомир шагнул вперёд, глаза его блеснули, и голос прогремел, как удар:

— Слышали приговор! Исполнять!

Дружина двинулась. Главаря схватили, повалили в грязь, его крики заглушил звон стали. Остальных били кнутами — ровно, без жалости, так, что спины горели красными полосами. Потом выжгли на лбах метку — «тать». Запах палёной кожи повис над трактом.

Варя стояла неподвижно. Лицо её было каменным, ни один мускул не дрогнул.

Дружинники переглядывались: некоторые с уважением, некоторые с явным страхом. Даже Яромир, обычно насмешливый, теперь смотрел серьёзно, оценивающе.

Маша прижала руки к груди, губы её побелели, но Варя не отвела взгляда.

Так будет всегда, подумала она. Хочешь держать власть — держи её железом. Слово даёт закон, а наказание — силу закона.

Когда всё было кончено, Варя коротко кивнула.

— Пусть идут. Пусть несут своим. Теперь каждый узнает цену воровству.

Вольные, искалеченные, униженные, отползали прочь. На тракте остались кровь, грязь и тишина.

И только тогда дружина поняла: княжна, которую они считали слабой, умела держать власть так, что умирали и мужи.

Тракт ещё пах гарью и кровью. Грязь перемешалась с пеплом, кнутовые следы темнели на спинах тех, кого отпустили, а на обочине ещё валялось тело рыжего главаря. Дружина Вари молчала — никто не спешил разбирать обоз, будто сама дорога хотела запомнить этот день.

И вдруг из тумана впереди раздался стук копыт.

— Княжна, всадники! — крикнул дозорный.

Из серой дымки выехал строй конников. Их было не меньше трёх десятков: копья, щиты, стяги с серебряными вышивками. Во главе — высокий мужчина в меховом плаще, чёрном как ночь, отороченном серебряным шнуром. На его поясе сверкал длинный меч с резным эфесом, а кольчуга блестела так, словно её только что вынули из кузницы.

— Новьград, — вполголоса сказал Радомир.

Варя не шелохнулась. Она сидела в седле прямо, лицо застыло как лёд на зимней реке.

Всадник подъехал ближе. Его глаза — серо-стальные, внимательные, в них мелькнуло удивление, но голос прозвучал твёрдо:

— Я — князь Ярослав Новьградский. Прибыл узнать, отчего обозы не доходят. А вижу… — он обвёл взглядом казнённого, клеймённых вольных и молчаливую дружину, — …вижу, в Северии новый порядок.

Он остановился напротив Вари. Секунда тишины тянулась, как струна.

— Княжна, — продолжил он, слегка склонив голову, — слухи говорили, что ты хвора, едва жива. Но передо мной — та, чьё слово стало приговором.

Яромир усмехнулся, переглянувшись с дружинниками, но Варя не отвела взгляда.

— Я — Варвара, княжна Северии, — сказала она ровно. — И да, слухи лгут.

Ярослав задержал на ней взгляд чуть дольше, чем прилично. В его глазах не было насмешки — лишь холодный интерес и удивление, которое он старался скрыть.

— Что ж, — сказал он наконец. — Если Северия умеет карать своих воров, значит, у нас будет о чём говорить.

Он обернулся к своим.

— Стой! — его дружина остановилась стеной.

А Варя подумала: Вот и он. Чужой князь, но не чужая игра. Он приехал смотреть на слабость, а нашёл силу. Теперь надо решить, чьим союзом будет серебро — моим или его.

Шёпот прошёл по рядам дружинников.

— Сам князь Новьграда…

— Гляди, как смотрит на неё.

— А если… женитьба? Тогда и Северия его станет.

Кто-то хмыкнул, кто-то кивнул — и в этих коротких репликах чувствовался страх и надежда одновременно.

Боримир, стоявший сбоку, наклонился к Ратмиру, и Варя уловила их перешёптывание:

— Если он возьмёт её… всё кончено.

— Или всё только начнётся, — прошипел Ратмир, и глаза его блеснули злобой.

Варя услышала каждое слово. Но лицо её оставалось неподвижным. Она лишь поправила поводья, будто ничего не заметила.

Ярослав тоже уловил этот шорох. Угол его губ дрогнул — почти улыбка, но глаза оставались холодными. Он посмотрел на Варю ещё раз, дольше, чем позволял обычный этикет.

— Значит, Северия жива, — сказал он, словно подводя итог. — И если княжна её держит так крепко… Новьграду придётся считаться.

Он поднял руку, и его дружина развернулась, но сам князь задержался ещё миг.

— Варвара, княжна, — его голос прозвучал тихо, но ясно, — мир полнится слухами. Я хочу видеть, какие из них правда. Мы ещё встретимся.

И только потом он увёл коня, растворившись в сером тумане вместе со своей дружиной.

На тракте снова повисла тишина, но уже иная. Теперь на княжну смотрели так, как на ту, чьё слово может изменить не только Северию, но и чужие земли.

Варя выдохнула. Первый враг наказан. Первый союзник — найден. А впереди… впереди игра куда больше, чем сама Северия.

Ночь легла на Северию тяжёлым саваном. В тереме трещали факелы, тени бродили по углам. Варя сидела одна в светлице, перед ней лежала жемчужина русалок и перстень-артефакт.

Она медлила — слишком свежим было видение казни, кровь в грязи, крики вольных. В груди стояла тяжесть, но лицо оставалось холодным.

Я дала первый закон. Теперь посмотрим, как земля его примет.

Она вложила жемчуг в ладонь и коснулась перстня.

Мир качнулся. Перед глазами вспыхнула сеть нитей.

— Серебро, — произнесла она.

Линия серебра загорелась, как река в лунном свете. Поток шёл от рудников — густой, яркий, но неравномерный. Она видела, как обозы двигаются по дороге: искры серебра, словно светляки. Но часть их не доходила до казны.

Нити гасли и уходили в темноту — в лес.

Варя нахмурилась.

Вот он, тракт. Поток идёт, но половина исчезает. Не в боярских амбарах — глубже, в чаще.

Вдруг в тени леса мелькнули огни. Тусклые, зелёные, словно глаза. Она вздрогнула, но узнала: это не люди. Это сама чаща держала серебро.

Лешие.

Казна дрожала в её руках, словно живая. Она чувствовала вес серебра и пустоту там, где его не хватало.

— Видишь? — сипло пробурчал из угла Тихон. Домовой сидел на сундуке, щурился. — Воры — не беда. Их кнутом да клеймом угомонишь. А лес… Лес сам хозяин.

— И что же делать? — спросила Варя вслух.

— С лесом или мирись, или погибни, — сказал он. — Серебро идёт через его корни.

Варя глубоко вдохнула, выпрямилась.

Значит, завтра тракт — не только дорога. Завтра я пойду к тем, кто старше людей.

Она отпустила артефакт. Видение погасло. В светлице снова был только факел и шёпот ночи. Но внутри Вари крепло ощущение: первый шаг сделан, но настоящая игра только начинается.

Ярослав Новьградский.

Лес шумел над шатром, костры потрескивали, дружина спала или играла в кости. Коней кормил конюший, щиты сверкали в отблесках огня. Ярослав сидел в стороне, в плаще, тяжёлый меч лежал рядом на коленях. Он пил из кубка и молчал.

Слуги не смели тревожить его, а воины знали: когда князь так смотрит в огонь, лучше не подходить.

Мысли возвращались в Новьград.

Там, дома, было совсем иначе: ярмарочный гул, серебро звенело в мешках, меха стелились в теремах, вино лилось щедро.

Новьград был полон богатства и силы. Люди склонялись перед ним, и всё шло по его слову.

А Северия… — он поморщился. Я ожидал увидеть руины. Хворую княжну, которую держат из жалости. Землю, готовую упасть в руки Новьграда без боя.

Вместо этого он увидел тракт, залитый кровью. Вольные с клеймами, казнённого главаря, и женщину в соболях, что сидела в седле прямо, не дрогнув.

Он помнил её лицо: высокие скулы, чёткие линии лица, губы сжатые, но без дрожи, волосы тёмные, глаза — холодные, как северный лёд. Не девичьи глаза, не мягкие. А глаза того, кто привык держать власть.

Говорили: хворостинка. А оказалось — сталь. И не простая, а такая, что режет молча.

Он сжал кубок сильнее, будто хотел согнуть металл.

— Князь, — осмелился тихо подойти сотник. — Завтра к переправе успеем. Люди шепчут… про княжну Северии. Что она сильна, и что свадьба с тобой могла бы соединить земли.

Ярослав медленно повернул голову.

— Свадьба? — угол его губ дрогнул. — Слухи бегут быстрее коней.

Сотник смутился, отступил.

Ярослав снова уставился в огонь. Пламя плясало, и в нём на миг отразились её глаза.

Может, союз. Может, война. Но равнодушным она меня не оставит. Северия бедна, но её княжна… богаче многих царских дочерей. Она держит власть не серебром, а самой собой.

Он отставил кубок и лёг на плащ. Долго ещё слушал треск костра, но сон не шёл.