Княжна биржи

Глава 12. Залесье

Залесье встречало гостей шумом и светом. Когда солнце только поднималось над рекой, улицы уже бурлили, словно ярмарка, что никогда не заканчивалась.

На широком торжище ряды тянулись от ворот до самой пристани: шелка и сукно в десятках оттенков, заморские пряности в расписных мешках, меха, сложенные в тюки, золото и серебро, сверкнувшие на солнце. Тут же крики:

— Свежее вино! —

— Рыба с ночного улова! —

— Лучшая соль с пещер! —

Воздух был густ: пахло корицей и рыбой, смолой от кораблей, горячим хлебом и дымом. Люди толкались, торговались, звенели монеты, и казалось — всё в мире можно купить, если есть серебро.

Но стоило свернуть с торговых рядов, и город открывал другое лицо. В узких улочках пахло мочой и гнилью, по стенам тянулись пятна сырости. Дети с босыми ногами ловили крошки хлеба, а женщины с пустыми глазами сидели на ступенях, протягивая руки к прохожим.

Вечером всё это смешивалось в один поток. Красные фонари загорались над «весёлыми домами», музыка лилась из окон, и купцы с животами в дорогих кафтанах шагали туда под руку с девицами в тонких рубашках. Для них город был пиром, для остальных — игрой, где ставка всегда жизнь.

Слуга Совета, мальчишка с кривым носом, пробирался сквозь толпу с кувшином вина. Он знал, куда идти — в «Дом утех», где собирались хозяева Залесья.

Здание возвышалось над соседними домами, с широким крыльцом и резными колоннами. За занавесями из красного шёлка слышался смех и звон кубков. Там решали не только, сколько стоит бочка соли или тюк меха, но и судьбы соседних княжеств.

Мальчишка толкнул дверь, и его окатило жаром: полумрак, запах ладана, шелковые занавеси, девушки с распущенными косами. На низких столиках — кубки, игральные кости, горки золотых монет. Музыкант выводил мелодию на гудке, а в углу две девицы танцевали босиком, звонко смеясь.

Но за этим шумом, блеском и плотью скрывалось другое — тяжёлые голоса купцов, чьё слово стоило дороже любого золота.

Залесье было городом, где всё имело цену: хлеб, плоть, жизнь.

— Вот эта, с глазами как мед, стоит любого мехового воза, — хохотнул Любор Владич, притягивая к себе девицу. — Уверен, она не только в постели гибка, но и цену собьёт любому меняле.

— Чепуха, — перебил его другой купец. — Гляди на бедра вон той, что танцует. Такая в шатре — и золото течёт рекой.

Осташ Ласков, старейший из купцов, устроился у резного стола. Толстые пальцы гладили кольцо, глаза казались сонными, но за ними пряталась сталь.

— Кто считает грехи, тот теряет прибыль, — пробормотал он, прихлёбывая вино.

Рядом устроилась Ядвига Чернецкая. Серебряный свет лампад играл на её волосах, платье с золотым шитьём подчёркивало грудь. На губах — улыбка, но глаза холодные, как зеркало.

— Вы спорите о девках, а Северия уже встала с колен, — сказала она мягко. — Княжна, хворой считали, а теперь бояре под её рукой. Разве это не интереснее?

Любор Владич, молодой, красивый, с глазами воина и улыбкой игрока, обнял сразу двух девиц. Его голос был звонок, в нём слышалась дерзость.

— Девка с печи поднялась? Ха! Что она знает о торге? Хлеба у неё мало, а без наших дорог она и мешка не вывезет. Но слухи есть… и если правда, что у неё серебро, значит, скоро придёт к нам.

Кузьма Сольвар, седой и уставший, откинулся на подушки. Его кубок давно пустовал, и он смотрел на остальных усталыми глазами.

— В Северии люди голодают, дети умирают. Если она и вправду наведёт порядок — может, стоит помочь, а не глумиться?

Любор рассмеялся громко.

— Ты стар, Кузьма. У нас нет друзей. Есть те, кто платит, и те, кто теряет. Северия пусть покажет силу, тогда и говорить будем.

Гаврила Бесовик всё время молчал, перебирая чётки. В конце поднял глаза.

— Вопрос не в том, княжна ли она или девка с печи. Вопрос в хлебе. Если она удержит поля — поток уйдёт в Новьград. Если нет — мы купим землю и людей за бесценок. Но ждать долго нельзя.

В зале воцарилась тишина, даже девушки перестали смеяться. Вино казалось горьким, шелк тяжёлым. Каждый из купцов понимал: Северия — не шутка.

Ядвига Чернецкая провела пальцем по краю кубка, и её улыбка стала тоньше.

— Значит, решено. Надо смотреть. Или на торг, или на войну.

И смех снова вернулся в зал — звонкий, хриплый, пьяный, но под ним таился холод расчёта.

Вино уже не лилось так легко, как в начале. Воздух в зале стал густым, и даже девки, что до этого смеялись и щекотали купцов перьями, отступили в тень: они чувствовали, что разговор уже не для их ушей.

— Северия, — протянул Осташ, тяжело вращая в пальцах золотой перстень. — Что это? Фигура на доске. Пешка, может ладья. Стоит ли нам тратить серебро на пешку? Пешки покупают, пешки давят, пешки исчезают.

— Пешка, что дошла до конца, становится ферзём, — Ядвига улыбнулась, подперев подбородок. — Не забывай, Осташ. Женщина у власти — это как кость в горле у мужчин. Но иногда именно она удерживает пиршественный стол от падения.

— Да ну её! — Любор хлопнул ладонью по столу так, что кубки подпрыгнули. — Северия обессилела, дружина у них дохлая, хлеба нет. Чего ждать? Надо брать силой: к нам в город ведут дороги, а там — пустые амбары. Поднять вольных, дать им серебро — и пусть княжну снесут.

— Ты вечно про кровь, — фыркнул Кузьма. — А кто кормить людей будет, если княжну снесёшь? Лучше союз. Если она встанет — хлеб будет идти. С голодным людом торговать — себе в убыток.

— Союз, — передразнил его Любор. — Союз с дохлой девкой?

Кузьма не дрогнул:

— Союз с казной. Казна — жива. Казна всё помнит.

В зале повисла тишина. На миг даже послышался скрип балок над головой.

— Я скажу так, — Гаврила говорил редко, но слушали его все. — Ждать надо. Но ждать так, чтобы рука была на горле. Пусть княжна думает, что свободна. А мы будем знать, сколько зерна идёт в её амбары и сколько серебра уходит. В нужный час — перекроем.

— Или откроем, — добавила Ядвига, проведя пальцем по кубку. — Женщина женщину лучше поймёт. Может, стоит послать к ней гонца? С дарами. Чтобы она знала: в Залесье у неё есть… подруга.

— Подруга! — расхохотался Любор. — Ты про свои штучки?

— Про ум, Любор, — холодно ответила Ядвига. — Он у меня ещё острее, чем твой меч.

Купцы загудели, споря. Одни кричали про силу, другие про выгоду, но решение рождалось не в шуме, а в глазах тех, кто молчал.

И вот, наконец, Осташ поднял руку.

— Решим так. Послать гонцов — узнать, что за княжна. Лёгкую руку протянем — и посмотрим, как отзовётся. А если не отзовётся… — он сжал кулак. — Тогда пойдём другой дорогой.

— Я своих людей пошлю к вольным, — лениво бросил Гаврила. — Пусть слух соберут, кто у княжны за плечами стоит.

— А я — на границу, — ухмыльнулся Любор. — Проверю, как там дружина держится. Может, и не держится вовсе.

— А я, — Ядвига пригубила вино, — подготовлю подарок. Женщинам иногда проще договориться с женщиной.

Кузьма ничего не сказал. Только смотрел на стол и думал, что голодные дети всё равно просят хлеба, а не интриг. Но его голос в этом совете был слаб.

Осташ подбросил в ладони костяной кубок, словно бросал жребий.

— Северия сейчас — лёгкая добыча. Но что будет, если к ней потянется Новьград? Ярослав не любит ждать. Он молод, горяч, а дружина у него — как у трёх княжеств вместе.

Кузьма перекрестился, хотя в весёлом доме это выглядело почти смешно.

— Говорят, его казна полна серебра. А хлеб? У них амбары ломятся от зерна, что с юга возят. Если он решит, что Северия — его приданое, нам с вами останется лишь крошки собирать.

Ядвига облокотилась на стол, скользнув взглядом по каждому:

— Но не забывайте, мужчины. Женщина у власти — редкость. Ярослав может попытаться взять её в жёны. Тогда Северия станет частью Новьграда без меча и крови. А значит, и наши пути к северным мехам закроются.

Любор ударил кулаком по столу, так что кубки подпрыгнули.

— Вот именно! Если он возьмёт её, мы потеряем всё. Зерно, меха, дороги — всё пойдёт через Новьград. А что тогда Залесью? Торговать с кем? С русалками?

Смех за столом был нервный, недобрый.

Гаврила до сих пор молчал, но теперь поднял глаза.

— А вы подумали, что будет, если мы встрянем открыто? Если Ярослав узнает, что мы плели интриги вокруг Северии, он первым делом прижмёт нас пошлинами, да так, что и дыхнуть некогда будет. Мы держимся на свободе. Новьград любит свободу давить.

Тишина на миг затянулась, и даже музыка внизу, казалось, стихла.

Ядвига тихо проговорила, склонившись:

— Так вот и думайте, купцы. Северия сейчас — наш шанс. Но если Ярослав протянет руку первым, то шанс превратится в петлю.

Собрание завершилось, но в воздухе остался запах не только вина и ладана — но и запах будущих интриг, где каждый из них сыграет свою партию.

Когда спор иссяк, кубки опустели, купцы поднялись из-за стола.

Кто-то хлопнул дверью, кто-то бросил на пол костяшку домино — так и осталась она лежать, будто знак: игра не кончена.

Осташ ушёл первым — в плаще с серебряными застёжками, бормоча себе под нос о «шахматной фигуре, которую можно сдвинуть одной рукой».

Любор не стал скрывать насмешки: велел своим молодцам быть настороже и велел, чтоб к утру у него стояли в порту два быстрых челна.

Ядвига задержалась дольше всех. На миг её ладонь коснулась кубка — словно она думала о том, кому из союзников его подарить. Улыбнулась, и никто не заметил, кому кивнула — в углу у окна мелькнула тень её слуги. Гаврила задержался последним. Его тяжёлая ладонь сняла с пальца перстень и надела на другую руку — знак, понятный немногим.

Подмастерье уже держал у двери кожаную сумку. Внутри — письмо, написанное корявым, но цепким почерком.

«… в Северии встала княжна. Слишком быстро, слишком резко. Силы её ещё неведомы, но в народе поднялся шёпот. Решайте, как действовать».

Гаврила запечатал письмо сургучом, и воск зашипел, будто живой. Подмастерье скрылся в коридоре, и только тихий стук в дверь подтвердил: гонец уже ждал.

За окнами ещё звенели смех и лютня, но в комнате остался лишь запах вина и свечного жира.

Совет завершился, но в этот вечер Северию уже начали делить.

Гаврила долго вертел перстень на пальце. «Предаю ли я её? — мелькнула мысль. — Или просто страхуюсь, как купец страхует товар на бурном море?»

Ответа он не нашёл, но чувство холода в груди подсказало: когда начнёшь торговать доверием, назад пути уже нет.

Залесье дышало рынком, как кузнец горном. Узкие улочки гудели криками:

— Тёплые меха! Дешевле не найдёшь!

— Вино с южных виноградников, сладкое, как грех!

— Карточная игра! Выиграй — и станешь богаче боярина!

Справа тянуло пряностями, слева кисло пахло рыбой, а от кабаков — дымом, хмелем и потом. Купцы в дорогих кафтанах шагали в обнимку с девицами в ярких платьях; тут же, у стены, мальчишка в рванине ловко тянул кошель у зазевавшегося торговца. Стража лениво наблюдала: за звон монет можно было и глаза закрыть.

У игорного дома стояли толпой. Кости прыгали по столу, кто-то смеялся, кто-то ругался, один проигравший со злости проломил лавку ногой. А из окон дома утех лился смех женщин и звуки гуслей — в Залесье стыд был не в цене, в цене было только серебро.

— Слыхал? — прошептал один артельщик другому в кабаке, ставя кружку. — В Северии княжна ожила. Та самая, хворобная.

— Брешешь, — отмахнулся собутыльник. — Месяц назад говорили, что её хоронить собирались.

— А теперь она боярам в морду правду кидать стала. Казну им трясёт, дружину кормит. Говорят, сама с русалками договорилась.

— Ха! Завтра скажут — с лешими плясала. Людям лишь бы сказку плести.

В углу старуха травница перебирала сухие корешки и вставила своё слово:

— Сказка, не сказка, а слухи ветром не носятся. Где дым, там и уголь. Говорят, у Северии теперь казна сама счета ведёт. Кто ворует — тому домовые в избе пакостят.

За столами раздался гул. Один плюнул на пол:

— Не поверю! Девка, что едва с печи встала, — и вдруг княжество тянет?

— А ты не верь, — хмыкнул хозяин кабака, разливая брагу. — Но я скажу так: если Северия и вправду поднимется, цены на хлеб изменятся, и тогда Залесью придётся танцевать под её дудку.

Слова его утонули в шуме, но мысль запала. Потому что слухи были как дрожжи: стоит попасть в тесто — и всё закиснет. А в Залесье знали цену дрожжам.

Но слухи в Залесье жили своей жизнью: стоило одному крикнуть, десять подхватят, двадцать переврут.

— Я тебе говорю, ведьма она, — горячился бородатый мясник, шлёпая ладонью по столу. — Как здешний кабак вижу! Домовые сами ей служат. У моего двоюродного брата в деревне утварь билась три ночи подряд, и все твердили: «Это знак, княжна новая взялась за казну».

— Ведьма, не ведьма, а дружина сыта, — хрипло ответил возчик, утирая рот от браги. — А сытая дружина — беда для соседей. Сегодня у них хлеб, завтра они к нам на тракт сунутся.

— Да что вы всё боитесь? — вмешался молодой приказчик в синем кафтане. — Северия развалюха, была и есть. Княжна там долго не усидит. Сколько тех баб на престоле удержалось?

— Не баба, а огонь, — сказала тихо травница. — Сказано: «Кто из мёртвых встанет — того сама земля держит».

Молчание упало на минуту, пока кто-то не хохотнул, разрядив напряжение. Но слово «огонь» уже пошло гулять по кабаку, словно искра по сухим дровам.

На рынке спорили не меньше. Торговки семечками судачили:

— Слыхала, княжна в Северии будто бы русалкам поклон принесла?

— Не поклон, а договор. Теперь жемчуг из рек пойдёт в её казну.

— Ага, а завтра скажут — лешим сама хороводы водит.

Старый меняла, который сидел под навесом с гирьками, покачал головой:

— Смеётесь зря. Где хлеб и серебро собраны в одни руки, там и власть. Хоть девка, хоть старик.

К вечеру по городу пошёл новый пересуд: будто бы в Северии бояр ночью постигла кара — у одного целый сундук серебра почернел, у другого псы взбесились, у третьего дети плакали без устали.

И в кабаке у пристани, где пили купцы и наёмники, уже рассуждали иначе:

— Если у неё и впрямь колдовская казна, — задумчиво сказал бородатый купец с кольцом на пальце, — то Залесью лучше первым с ней договориться.

— Или первым задавить, — буркнул его сосед. — Пока не выросла в княгиню, а то поздно будет.

Старуха-травница, собирая в узелок свои корешки, бросила последнее слово, и от него у многих по спине прошёл холодок:

— Видела я во сне, как река поднялась и потекла вспять. А в её глубине звенели голоса, будто серебро стонало. Северия ожила, да не одна — за ней проснутся и другие силы.

Люди переглянулись, но никто не нашёлся что ответить. И в кабаке снова поднялся шум, будто каждый пытался перекричать собственный страх.

У дальней стены сидел человек в тёмном плаще. Никто не знал его имени, но за кружкой он слушал всё и ничего не пропускал. Позже ночью он сядет за стол, достанет чернильницу и перо, и на пергамент лягут строки: «Северия жива. Княжна поднялась. Слухи множатся». Письмо уйдёт тайным гонцом за стены Залесья.

И всё же, когда ночь опустилась на Залесье, споры не утихли. В трактирах гремели кубки, на улицах шептались, в постелях пересказывали слухи о княжне. Город жил рынком, блудом и серебром — но в каждом углу звенел один и тот же вопрос: что будет, если Северия и вправду встанет с колен?