Княжна биржи

Глава 37. Предел

Варя уже не шла — она сбегала вниз по лестницам. Камень под сапогами был мокрым от тумана и людской паники. Где-то внизу кричали — не «держись», не «вперёд», а просто кричали, потому что в горле ещё был голос. Песня огненной птицы выжгла ночь красным, и под этим светом всё выглядело слишком ясно: лица, кровь, тянущиеся руки, нити, которые щёлкали в воздухе, как тонкие бичи.

Она влетела во двор — и почти сразу поняла страшное, простое. Семени нет. Не в кармане. Не за пазухой. Не в поясном кармане. Она никогда не носила его при себе, потому что это было бы похоже на суеверие. Потому что это было бы признанием: да, мне придётся его использовать. А теперь — придётся.

Варя остановилась на мгновение, и в этом мгновении мир сжал её так, будто хотел раздавить между «может» и «может». Лес затихает. Ладонь лешего. Чёрное зерно — живой жар. И голос, который не просит, а режет: «Посадишь — и земля ответит». И дальше — хуже всего, потому что это не обещание, а ловушка: «Может — древо-оберег… Может — корни ядовитые… Может — дорога, которая утащит саму тебя».

Варя сглотнула. Вот он, настоящий выбор. Не «правильно/неправильно». Не «выгодно/невыгодно». А «спасти — и не знать, чем заплатишь».

Она посмотрела на стену тумана у дороги. Там, где только что бежали люди, уже колыхались белёсые полосы, как отметки на коже. И нити роя снова поднялись — не много, не мало: ровно столько, сколько нужно, чтобы убить ещё десяток, пока остальные добегут. У неё не было времени на осторожность. И не было других вариантов.

— Маша! — её голос сорвался, но не в истерику — в сталь. — Маша, сюда!

Маша вынырнула из толпы у крыльца, бледная, с растрёпанной косой, с руками, в которых ещё держалось что-то домашнее — узел, платок, остаток нормальности.

— Я здесь!

— Шкатулка, — Варя сказала это так, будто перечисляла вещи в аптечке. — Та, что с жемчужиной. Русалочьей. Помнишь?

Маша моргнула — и в глазах у неё мелькнуло узнавание, будто кто-то щёлкнул ключом в замке.

— В… в сундуке. В комнате…

— Не успеем, — Варя отрезала и развернулась к тени у дверного проёма. — Тихон!

Если домовые и отвечают, то не словами. Воздух дрогнул у порога, как дрожит пламя свечи перед тем, кто вошёл.

— Мне нужна шкатулка, — сказала Варя в пустоту. И добавила тише, потому что это было обращение не к человеку, а к дому: — Сейчас. Или всё.

Внутри, в глубине коридоров, что-то стукнуло. Не громко. Как падает крышка, как выдвигается ящик, как по лестнице бежит маленькая сила, которой не надо объяснять, почему важно.

— Княжна! — крикнул кто-то со стены. Радомир, голос уже был хриплый. — Туман отрезает дорогу! Людей спасти не успеваем!

Она повернула голову — и увидела Ашера. Он был недалеко от ворот, закрывая собой дорогу к воротам. Его броня уже не блестела — она была покрыта инеем в трещинах, и этот иней не таял от жара. Одна из нитей висела на шипах его хвоста, как чёрная жила; другая обвила сустав на передней лапе — Ашер рванул, и вместе с нитью вырвал из тумана кусок роя. Тот лопнул, исчез, оставив только пустое шипение.

Ашер двигался медленнее. Не потому что сдавался. Потому что даже горы устают, когда на них давит море. Он повернул голову к Варе — и она почувствовала это, как тяжёлый взгляд, который держит её на месте.

Не тяни.

Варя шагнула к воротам — и тут воздух рядом с ней вспыхнул короткой искрой. На ладони Маши появилась шкатулка. Сама по себе. Маша вскрикнула — не от страха, а от того, что реальность снова оказалась не прочной.

— Тихон… — выдохнула она.

Варя не ответила. Пальцы уже рвали крышку. Внутри, среди ткани, лежало семя — чёрное, матовое, и от него поднимался знакомый, неправильный жар. Сердце. Крошечное сердце, которое не должно биться в зерне. Она зажала его в кулаке — и вдруг поняла, как по-детски это звучит: «посадишь — и земля ответит». Земля. Сейчас земля отвечала туманом и криками. И побежала.

— Княжна, нет! — Радомир сорвался вниз по лестнице, но уже поздно.

Ворота были распахнуты на полшага — ровно настолько, чтобы пропустить человека. И сразу воздух снаружи ударил в лицо холодом, от которого горло будто схватили рукой. Там, за воротами, была дорога — и по ней, в красном свете птицы, ещё бежали люди. Жизни, которые ещё не успели стать криком. А туман уже тянул к ним нити.

Ашер сделал шаг — перекрыл Варю своим телом, и на мгновение она оказалась в тени его брони, как под каменной аркой.

— Быстро, — сказал он низко. И в этом «быстро» было всё: приказ, просьба, последняя надежда.

Варя опустилась на колени прямо на дороге, за воротами, там, где земля ещё была землёй, а не серым следом. Пальцы дрожали — не от страха. От осознания, что она сейчас делает ставку на то, чего не понимает.

Оберег?

Ядовитые корни?

Дорога, которая утащит её?

Она посмотрела на людей, которые бежали к воротам, и на тех, кто уже пропадал в тумане.

— Если ты ловушка… — прошептала она семени, будто оно могло слышать. — То выбирай, кого ловить.

И вдавила его в землю. Семя ушло в почву легко — слишком легко, как будто земля сама ждала именно его. Варя прижала ладонь сверху, словно могла удержать мир руками.

— Ответь, — сказала она глухо. — Ответь сейчас.

За её спиной Ашер взревел — и звук был не звериный, а каменный, как если бы гора решила сказать своё последнее слово. Нити роя ударили по его броне одновременно. Одна прошла глубже — в щель между пластинами, туда, где было живое. Ашер дёрнулся. Не от боли — от ярости, что его всё-таки достали. Он удержался. Ещё вдох. Ещё секунда. Чтобы земля успела выбрать.

Земля ответила не сразу.

Сначала — тишиной. Такой плотной, что даже крики на дороге будто отодвинулись, стали глухими, как через воду. Варя всё ещё держала ладонь на месте, где исчезло семя, и в этот миг ей показалось, что почва под пальцами… тёплая. Не как от огня. Как кожа живого существа. Потом что-то глубоко внизу шевельнулось. Как если бы под дорогой медленно повернулось огромное тело, выбирая, в какую сторону лечь. Поверхность задрожала. Сначала едва заметно. Потом сильнее. Пыль поднялась тонкой взвесью, осела на сапогах, на коленях Вари, на чешуе Ашера. Он почувствовал это сразу. Не угрозу. Родство.

— Варя… — выдохнул он, и в голосе впервые за эту ночь не было уверенности.

Из земли вырос первый корень. Не тонкий, не зелёный — чёрный, влажный, толщиной с руку, он прорвал каменистую дорогу, как если бы та была гнилым настилом. Поверхность разошлась с сухим хрустом. Корень дёрнулся, изогнулся — и застыл, будто прислушиваясь. За ним — второй. Третий. Они выходили не хаотично. Они выстраивались. Из почвы поднимались корни-столбы, переплетались, сцеплялись, тянулись вверх, быстрее, чем человек успевал вдохнуть. Их поверхность была не древесной — скорее, костяной, с прожилками, по которым шла тёмная, густая влага. Они пахли не лесом, а сырой землёй после бури — тяжело, насыщенно, так, что перехватывало дыхание.

Туман рванулся.

Рой почувствовал угрозу — и впервые за всё время поспешил. Нити взвились, ударили по поднимающимся корням, обвились вокруг них, пытаясь резать, оплетать, вытягивать силу. Корни ответили. Они не защищались. Они ели. Там, где чёрные нити касались поверхности, корни темнели, наливались ещё сильнее, и туман в этих местах редел, будто его втягивали внутрь. Один из корней резко дёрнулся — и в тумане что-то лопнуло, как пузырь. Существо роя исчезло без крика, без остатка.

— Нет… — прошептал кто-то на стене. — Это… это же не лес…

Варя поднялась с колен. Она смотрела, как из земли поднимается стена — не ровная, не гладкая, а живая, изломанная, с переплетёнными корнями, которые неслись вверх, переплетались, образовывали арки, выступы, клыки. Где-то между ними проступала кора — тёмная, почти чёрная, с серебристыми трещинами, как следы старых молний. Стена росла быстро. Слишком быстро. Она не повторяла линию ворот. Она выбирала сама, где пройти. Один из корней ударил в сторону дороги — и земля там разошлась, словно разрезанная ножом. Телега, застрявшая у самого края, накренилась. Люди закричали.

— Поднимайтесь! — рявкнул Тархан, бросаясь вперёд. — Быстро!

Ашер рванулся следом, забыв про усталость. Он встал между корнем и бегущими, ударил лапой — не по дереву, а по земле, сбивая направление роста. Корень дёрнулся, словно недовольный, но отступил на полшага. И Варя поняла. Это не оберег. Это не союзник. Это сила, которую она разбудила — и которая считает не жизни, а границы.

Стена продолжала подниматься. Корни сплетались всё плотнее, уходили вверх, пока не скрыли огненный свет птицы. Где-то высоко между ними раздался треск — и сверху посыпались куски коры, как обломки панциря. Туман ударил ещё раз — уже всей массой. Он налетел на стену, как волна на скалы. Белёсая мгла заклубилась, взвилась, пытаясь перелиться через стену, просочиться между корней.

И не смогла.

Корни сомкнулись. Где-то они с хрустом сдавили пустоту, где-то — вытянули туман внутрь себя, оставляя после него сухой, холодный воздух. Рой бился, щёлкал, визжал своей частотой — но стена была глуха. Она не слышала. Она помнила. В этот момент Варя почувствовала это. Тяжесть. Не физическую — другую. Как будто внутри неё что-то закрепилось, пустило корни не наружу, а в неё. Словно часть этой стены теперь держалась не землёй, а её выбором. И вместе с этим пришло знание. Резкое. Она увидела дальние деревни. Не сейчас — потом. Поняла, что эта стена не защищает всё. Что там, где корни не дотянулись, земля уже начала сереть. Что лес, поднятый ею, выбирает центр, а окраины оставляет за гранью.

— Я… — выдохнула она, и голос сорвался.

Ашер повернулся к ней. Его броня была рассечена в нескольких местах, из-под пластин сочилась тёмная кровь, густая, горячая. Он дышал глубоко, с усилием.

— Ты сделала выбор, — сказал он тихо. — И мир его принял.

— Я не знала, — прошептала Варя.

— Нет, — он покачал головой. — Ты знала. Просто надеялась на другое.

Стена замкнулась. Последний корень поднялся и сомкнул проход, отрезая дорогу и туман по ту сторону. За стеной ещё слышались крики — глухие, далёкие, как эхо чужой жизни. Потом и они стихли. Огненная птица сделала последний круг над Северией и исчезла, оставив после себя тёмное небо и запах выжженного воздуха. Туман остался снаружи. Город — внутри. Люди стояли молча. Кто-то опустился на колени. Кто-то плакал, закрыв лицо. Кто-то смотрел на стену так, будто видел не спасение, а приговор.

Ашер тяжело опустился на землю. Его лапы дрожали. Он попытался удержаться — и не смог. Камень под ним треснул, когда он лёг, вытянув тело. Варя подошла к нему. Медленно. Не как княжна. Как человек, который понимает цену.

— Я не знала, — повторила она, уже тише.

Ашер приоткрыл глаз.

— Теперь знаешь, — ответил он. — Это и есть власть.

За стеной что-то ударило ещё раз. Безуспешно. Стена не ответила. Она ждала. И Варя поняла: финал этой ночи — не победа. Это начало расплаты, которую ей ещё предстоит принять.

Тишина после боя оказалась хуже криков. Не той тишиной, что бывает ночью, когда мир засыпает, — а пустой, оглохшей, как после сильного удара по голове. Даже огонь факелов горел иначе: ровно, без треска, будто и ему больше нечего было сказать. Стена стояла. Корни больше не двигались. Они застыли, сцепившись, переплетённые, тяжёлые, словно выросли не за минуты, а за века. За ними — туман. Он не ушёл далеко. Он просто остановился. Как зверь, который лёг и смотрит.

Ашер лежал у самой кромки стены. Не распластанный, не сломанный — просто слишком большой, чтобы удерживать себя. Его лапы были подогнуты неловко, одна — подломлена под тяжестью тела. Чешуя потускнела. Не исчезла, не осыпалась — погасла, как металл, который долго держали в огне, а потом забыли закалить. Варя шла к нему, почти не помня как. Кто-то что-то кричал, кто-то звал её, кто-то плакал. Она прошла сквозь это, как через воду. Колени подгибались, но она шла. Потому что если остановиться — она не дойдёт. Ашер открыл глаз, когда почувствовал её. Один. Второй остался закрытым.

— Ты… — выдохнул он, и слово далось ему с усилием. — Не смотри так.

Она опустилась рядом с ним, прямо на землю, не чувствуя холода. Протянула руку — и замерла не дойдя до его чешуи. Там, где раньше шёл жар, теперь был холод. Не смертельный. Глубокий.

— Ты ранен, — сказала она глупо. Ненавидя себя за эту фразу.

Ашер усмехнулся — едва заметно.

— Нет, — ответил он. — Я… во мне больше нет силы.

Это ударило сильнее всего. Она всё-таки коснулась его. Пальцы скользнули по пластинам брони, между которыми запеклась кровь — тёмная, густая, не человеческая. Он вздрогнул, но не от боли — от усилия удержаться.

— Ты держался, — сказала она. — Ты всех прикрыл. Ты… ты справился.

— Я знаю, — тихо ответил он. — Именно поэтому больше не могу.

Она покачала головой.

— Нет. Не сейчас. Я только… только начала понимать, что делаю. Я не могу… — голос сорвался. — Я не могу потерять тебя тоже.

Ашер медленно повернул голову, насколько позволяла тяжесть.

— Варя, — сказал он. Не как фамильяр. Не как защитник. Как тот, кто имеет право назвать её по имени. — Посмотри на меня.

Она посмотрела. И увидела то, что раньше не хотела замечать. Как его тело не удерживает форму. Как там, где чешуя ещё недавно была плотной и живой, проступает не рана — пустота. Как сила, которую он забрал у роя, не осталась в нём, а прошла насквозь, сожгла опоры.

— Ты вырос через кровь, — прошептала она. — Я знала… Я знала, что это опасно…

— Я выбрал, — перебил он. — Как и ты.

Он вдохнул — и этот вдох был слишком длинным, слишком глубоким, будто он собирался нырнуть.

— Помнишь, откуда я появился? — спросил он.

Она кивнула. Кивнула слишком быстро.

— Из чешуи. Подарок. Связь. Частица…

— Часть силы, — закончил он. — Не тело. Не жизнь. Связь.

Её сердце сжалось.

— Ты хочешь сказать… — она замолчала, не решаясь договорить.

Ашер закрыл глаз.

— Я не умираю, — сказал он. — Я возвращаюсь.

Она вдруг резко вдохнула, как человек, который слишком долго был под водой.

— Нет. Нет, я не согласна. Я не… — она сжала кулаки. — Я не для этого пришла в этот мир. Не для того, чтобы всё терять.

Он тихо, почти нежно коснулся её — не телом, а чем-то внутри. Тем самым ощущением присутствия, которое всегда было рядом.

— Ты пришла сюда, — сказал он, — чтобы выбирать, даже когда выбора нет.

Её губы дрогнули.

— Ты был со мной с самого начала, — сказала она. — Ты видел, как я ошибалась. Как боялась. Как притворялась, что всё под контролем.

— Поэтому я и здесь, — ответил он. — До конца.

Его тело дрогнуло. Не судорогой — распадом напряжения. Пластины чешуи начали тускнеть быстрее, словно их больше ничто не держало вместе.

— Варя… — выдохнул он. — Мне нужно… немного тишины.

— Нет, — прошептала она. — Не так. Не здесь. Я… — и тут она вспомнила.

Кулон. Чешую, из которой он родился. Её рука метнулась к шее. Пальцы дрожали так, что она едва смогла нащупать застёжку. Металл кулона был тёплым. Всегда был тёплым — она просто не придавала этому значения.

— Если ты часть силы… — прошептала она, — если ты связь… то ты не должен исчезнуть. Не совсем.

Ашер открыл глаз. Впервые за всё время — с удивлением.

— Ты… — начал он.

— Молчи, — сказала она резко, сквозь слёзы. — Хоть раз просто молчи.

Она сорвала кулон, сжала его в ладони и прижала к его груди — туда, где под чешуёй ещё ощущалось слабое, ускользающее тепло. Мгновение ничего не происходило. Потом — щелчок. Не звук. Ощущение. Как когда наконец находишь паз для ключа. Тело Ашера начало оседать. Не падать — уменьшаться. Не кровью, не болью. Словно форма, которую он удерживал из последних сил, больше не была нужна. Чешуя засветилась светом, тёплым, тёмным, как угли под золой. Гребень осыпался, лапы исчезли, хвост сжался в одну линию — и всё это втянулось в кулон, который в её ладони стал тяжёлым, горячим, почти невыносимым. Последним исчезло ощущение присутствия. Но не сразу.

— Я вернусь, — сказал он. Уже не голосом. Мыслью. — Не быстро. Не прежним. Но — вернусь.

Она сжала кулон так сильно, что края впились в кожу.

— Я буду ждать, — сказала она. — Сколько нужно.

Ответа не было. Только тишина. Люди вокруг молчали. Даже те, кто не понимал, что произошло, чувствовали: что-то ушло. Что-то важное. То, что держало эту ночь вместе.

Варя медленно опустилась на колени там, где он лежал. Земля под её ладонями была тёплой. Не от огня. От памяти. За стеной туман не двигался. Он ждал.

А она — нет.

Она поднялась, сжимая кулон у груди, и впервые за всю эту ночь позволила себе заплакать. Не громко. Без истерики. Просто так, как плачут те, кто понял: путь выбран — и назад его больше нет. И где-то очень далеко, за лесами и корнями, что-то древнее отметило это. Связь не оборвалась. Она изменилась.