Княжна биржи

Глава 25. Там, где трескается мир

Новьград

Утро в Новьграде начиналось с железа. С плаца доносился звон тренировочных клинков — короткий и резкий. Ярослав стоял у окна, глядя на город, который просыпался под серым небом. С высоты княжеских покоев дома казались кусками камня, вмёрзшими в землю.

Дверь мягко отворилась.

— Войди, — сказал он, не поворачиваясь.

Вошёл Драгомир, воевода — мощный, широкоплечий, с лицом человека, который больше верит в силу клинка, чем в слухи.

Он поклонился коротко:

— Вести с южного тракта, князь. От Лютичей.

Ярослав повернулся.

— Говори.

Драгомир помедлил всего мгновение:

— На них напали. Ночью.

Ярослав нахмурился.

— Разбойники?

— Нет. Не люди, и не звери. Лютичи бы разобрались с людьми. Они описывают… — он искал слово, — …рой. Мелкие твари, как спутанные нити. Ударяют холодом. Забирают силу. У некоторых мужиков пропал голос. У других — исчезла вся злость. Просто… ушла. Они говорят, будто внутри стало пусто.

В комнате стало тихо. Не страх — настороженность.

— И что это значит? — спросил Ярослав ровно.

— Пока никто не знает. Чернолесские ведуны прислали весть: они видели подобное давно. Очень давно. Но не решаются назвать.

Ярослав подошёл ближе. В голосе не было ни тени суеверия:

— Разведка?

— Уже отправлена. Но следов почти нет. Будто сама земля поглотила.

Пауза.

Драгомир продолжил:

— И ещё. Весть из Чернолесья о княжне Северии.

Тут Ярослав поднял взгляд.

— Жива?

— Жива. Но пострадали люди. Их отряд покинул Чернолесье и прибыл в Северию.

Тон Ярослава стал чуть глуше:

— Значит, справилась.

Драгомир слушал внимательно.

— Говорят, что она… сильная. И что на совете купцов она взяла своё. Жёстко. И умно.

— Я знаю, — тихо сказал Ярослав.

Воевода чуть приподнял бровь, но промолчал. Ярослав отвернулся к окну. Город шумел под ним — торги, крики, звон стали, будто тысячи маленьких нитей связывали Новьград в один живой организм.

Он сказал:

— Через два дня турнир.

— Князь, с такими вестями… может, стоит отложить?

— Нет. Наоборот. Всем княжествам нужно увидеть силу Новьграда. И порядок. Если сейчас отменим — покажем слабость.

Драгомир кивнул.

— Думаете княжна Северии приедет? — спросил он осторожно.

— Думаю приедет.

Он помолчал, чуть сжав подоконник.

— И скажи стражам: всё должно быть безупречно. Пусть каждая улица будет чистой, каждый воин на своём месте. Пусть увидят, куда они приезжают. Воевода уже собирался уходить, но Ярослав добавил:

— И Драгомир…

Тот остановился.

— Не пускай никого близко к дороге на Чернолесье. Пока мы не знаем, что там… — он замолчал, подбирая слово, — …ходит, лучше не соваться туда.

— Понял, князь.

Когда дверь за воеводой закрылась, Ярослав остался один. Он долго смотрел на своё отражение в стекле — расплывчатое, как вода под ветром. Он ожидал, что мысль о покушении вызовет злость. Он ожидал, что весть о её возвращении вызовет облегчение. Но не ожидал… вот этого странного, горячего укола под сердцем.

— Она приедет, — сказал он шёпотом.

И впервые за долгое время позволил себе короткую, едва заметную улыбку. Не как князь. Как мужчина.

Северия

Утро выдалось ясным: солнце только поднималось над Северией, а двор уже гудел — лошади пряли ушами, дружинники поправляли ремни, Маша суетилась так, будто собиралась ехать сама.

Варя вышла на крыльцо, поправляя плащ. Ночью ей опять снился сон. Но, в этот раз она его не помнила. Остался только жар и тревога.

— О-о, княжна, доброе утро!

Варя вздрогнула.

Ашер, значительно крупнее, чем был вчера, лежал на перилах крыльца, блестящий и важный. Тело уже не с ладонь — скорее с две. Шея удлинилась, глаза мерцали янтарём.

— Ты… вырос? — Варя прищурилась.

— Ну, — Ашер прикрыл глаза, будто смущённо, — немножко.

— Немножко? — Маша, проходившая мимо с узлами, чуть не уронила вещи. — А был вот такой! Такой! — она показала руками размер яблока. — А теперь…

Змей развернулся, широко, демонстративно. На солнце чешуя заискрилась, будто в нём был спрятан маленький факел.

— Теперь — в самый раз, — самодовольно протянул он. — Мяса мало, но я компенсировал… хм… природой.

Радомир, стоявший у ворот, резко повернулся:

— Природой?

Ашер невинно моргнул:

— Зайцы, Радомир. Один. И курица. Но клянусь, она была старая и всё равно собиралась умирать.

— У нас одна курица была старая! — всплеснула руками Маша.

— Вот я её и облегчил, — важно сказал змей. — Считайте милостью.

Радомир шумно вдохнул, сжал кулаки и выдохнул через зубы:

— Княжна… заберите это чудо. Пока я его не… приручу.

— Радомир, — вздохнула Варя, — он не виноват. Он растёт.

Ашер задрал голову:

— Я вообще-то фамильяр. Это у вас в мире дети умеют расти тихо. А я — элегантно.

Он сделал маленький кувырок через хвост и приземлился Варе на плечо. Вес увеличился заметно.

— Ты тяжелее стал.

— Это мускулатура, — важно уточнил Ашер.

Маша подбежала к Варе:

— Княжна… ну возьмите меня!

— Нет, — спокойно ответила Варя.

— Но я жива! Я хожу! Я даже бегаю! — Маша подпрыгнула (неудачно, ойкнула). — Ну почти бегаю…

Варя коснулась её плеча:

— Ты останешься дома. Тебе нужно полностью восстановиться. И — мне нужен кто-то, кому я могу доверять здесь.

Маша закусила губу, глаза заблестели.

— Я… я просто боюсь, что вас не будет рядом.

Варя мягко улыбнулась. Очень мягко — так Маша её видела редко.

— Ты нужна здесь. Мирена едет со мной.

— Мирена… — Маша оглянулась на травницу, которая спокойно укладывала в дорожную суму коренья, будто собиралась на пикник, а не в политический осиный рой. — Ну да… она сильнее.

— И тише, — добавил Ашер. — А главное — не визжит, когда я рядом.

Маша тут же дернулась:

— Да не визжу я!

— Визжишь, — хором сказали Ашер и Радомир.

Маша фыркнула, но сдалась.

Раздался стук копыт и на вороном коне, подъехал Ратмир — строгий, собранный, с мрачным лицом человека, готового ехать хоть в Новьград, хоть в самое логово нечисти.

— Княжна, — он поклонился. — Дружина готова. Дорога разведана. Когда тронемся?

Варя одобрительно кивнула.

— Через четверть часа. Но сначала — совет.

Ратмир хотел что-то сказать, но тут заметил Ашера — и побледнел.

— Что, это ещё выросло?!

— Это я, — обиженно протянул змей. — Я. Ашер. Не штука, не это, а фамильяр.

Он поднял голову и гордо произнёс:

— И я расту. От мяса. И иногда — от хорошего настроения.

Ратмир перекрестился.

— Господи… что ж ещё вырастет в нашем княжестве…

Ашер оскорблённо зашипел:

— У такого как ты — точно ничего не вырастет.

Варя устало прикрыла глаза ладонью. Лошади были осёдланы. Подорожные сумы закреплены. Дружина — в строю. Варя оглядела двор. Она чувствовала внутри странное спокойствие и… ожидание. Что-то тянуло вперёд. К Новьграду. К турниру. К тем, кого она ещё не знала — но уже ощущала где-то на границе сознания.

Ашер тихо сказал:

— Ты сейчас похожа… на ту часть пророчества, которую все хотят забыть.

— И на которую все надеются? — спросила Варя.

— И на которую все боятся посмотреть прямо, — ответил он мудро.

Мирена встала рядом — и впервые улыбнулась уголком губ.

— Дорога ждёт, княжна.

Варя кивнула.

— В путь.

Дорога на Новьград была тихой — слишком тихой. Сосны тянулись вдоль тракта стеной, а ветер будто нарочно обходил отряд стороной. Варя ехала впереди, стараясь не показывать, насколько её трясёт после сна. Ни тоска, ни смятение — что-то другое, опасное, тёплое, как уголь под кожей. Рядом ехал Радомир. Мирена держалась за его спиной — и, как всегда, смотрела в лес так, будто слышит что-то, недоступное другим.

Ашер устроился у Вари на плече, лениво болтая хвостом.

— Молчишь, — заметил он. — Значит, думаешь о нём.

Варя чуть вздрогнула.

— Это о ком ещё? Про сон ты откуда…?

— Связь, — фыркнул змей. — Я же часть… этой истории. И твоей тоже.

Она не успела ответить — Мирена подняла руку.

— Стойте.

— Что? — Радомир сразу взялся за меч.

— Земля… меняется. Слышите?

Варя ничего не слышала — тишина была абсолютной. Но воздух вокруг сжался. По коже забегали мурашки, будто мир вдохнул глубже, чем нужно. И Варя увидела: тропа впереди стала светлее, словно по земле прошёл золотой луч. Не солнечный — земной.

— Место силы, — прошептал Ашер. — И очень старое.

Он поднял голову… и его глаза странно засветились. Не ярко — как отражение огня на воде. Варя спешилась, медленно подошла. Трава под ногами была другой — гуще, мягче, будто нетронутая зимами. Между корнями пробивались редкие цветы, которых она не знала. Скалы по обе стороны дороги были исписаны природными линиями, напоминающими узоры чешуи. Место словно дышало.

— Осторожно, — произнёс Радомир. — Такие места…

Но он не договорил. Потому что Ашер сорвался с плеча Вари. Он нырнул в золото света — как в воду. И мир дрогнул. Земля под её ногами еле слышно завибрировала. Трава закачалась, хотя ветра не было. Варю выпрямило, будто струну — внутри поднялось чувство, которое она не могла объяснить: смесь свободы, силы и ужаса.

— Ашер?! — выкрикнула она.

Но змей будто не слышал. Он висел в центре круга, голова поднята вверх — и начал… расти. Не резко — нет. Словно кто-то разворачивал в нём ту часть сущности, что была спрятана. Его тело вытянулось, чешуя заблестела, края её стали ярче, как расплавленный янтарь. Хвост стал длиннее, гибче. Янтарные глаза вспыхнули — теперь они были глубже, мудрее, древнее. Змей поднял голову к небу. И Варя впервые услышала его настоящий голос — не тонкий, насмешливый, а низкий, эхом отдающийся в груди:

— Я вспоминаю.

Поверхность света под ним вспыхнула, поднявшись тёплой волной — ударила Варю в грудь. Она охнула — не от боли, а от того, что увидела: на карте её казны — в её сознании — появилось новое свечение. Тончайшая нить, идущая от этого места силы — к тем тёмным, загадочным точкам, что раньше были мертвы. Теперь они светились.

Мирена стояла, схватившись за дерево — лицо её побелело.

— Это… твари Тьмы. Я чувствую их. Так ясно… — она едва дышала. — Княжна… он их видит.

Радомир вытаращил глаза:

— Кто их видит?!

Ашер обернулся. И Варя увидела в его взгляде то, чего раньше не было — глубину.

— Я вижу тех, кто идёт к нам, — произнёс он.

— И смогу вести вас от них. Или… к ним, если прикажешь.

Варя шагнула ближе и, к собственному удивлению, не испугалась нового Ашера. Он был больше. Сильнее. Страшнее. Но… роднее.

— Ты… сильно изменился, — прошептала она.

Он слегка фыркнул, и горячий воздух коснулся её запястья.

— А ты думала, фамильяры растут от похвалы?

Варя тихо рассмеялась. Но в следующую секунду Ашер стал серьёзным:

— Это место, дало силу не только мне. Ты теперь тоже связана. Ты будешь чувствовать, когда Тьма близко. Сердце Вари кольнуло.

— Тьма? Это ещё что?

Ашер на мгновение стих. Свет на чешуе дрогнул, будто сам искал слова.

— Ты хочешь знать, что такое Тьма и почему Тьма поднимается? — наконец спросил он. — Тьма не приходит просто так. Она не чудовище и не кара. Она… ответ.

Варя нахмурилась.

— Ответ на что?

Ашер повёл хвостом, очерчивая в воздухе тонкую серебристую линию.

— На трещину. На то, что мир давно уже держится на последней нитке. Ты сама это видишь, хоть и не хочешь признать. Всё, что должно было быть крепким, — ослабло. Всё, что должно было спать, — просыпается:

— Рудники и сила змеев спят. Шахты, где змеи горынычи когда-то прожигали ходы, больше не дышат. Жар ушёл. Металл становится глухим. Места силы — редеют. Это ударило по самому основанию мира — по его энергии. Земля без дыхания рождает пустоту. А пустота всегда тянет Тьму. Ресурсы иссякают, княжества пустеют, земли без силы. Когда-то князья держали общую клятву. Теперь — каждый сам за себя. Торговые пути порушены, дороги не охраняются, боярские дома грызутся, никто не думает о будущем. Структура мира — распадается. И Тьма идёт туда, где нет порядка. Князья враждуют, каждый за своё, будто мир большой, а не на одном лезвии держится. Нить мира истончилась. Это древняя клятва, которая связывала: людей, духов, места силы, шубинов и княжества. Десятилетиями никто не поддерживал её. Каждое предательство, каждый разорванный договор, каждый нерожденный наследник рода — тончал её. Теперь она почти порвалась. И главное… той, что должна связать распавшееся, слишком долго не было. Мир сам пытался держаться как мог. Но без «внешнего разума», без связующего звена — не смог. И где мир не справился — появилась Тьма.

Варя замерла.

— Ты про пророчество?

Ашер тихо фыркнул:

— Про структуру. Про систему. Про тебя.

Он посмотрел ей прямо в глаза — неожиданно серьёзно, без шутки:

— Тьма поднимается не из зла. Она поднимается туда, где пусто. Туда, где порядок нарушен и рассыпался. Мир сам зовёт того, кто может этот порядок вернуть. И пока ты не начнёшь связывать то, что развалилось, — она будет приходить снова. Ветер с места силы дрогнул. Казалось, сама земля слушала.

— Это… хорошо?

Ашер посмотрел на неё пристально:

— Это — опасно. И необходимо.

Он поднялся в воздух, сделав круг над её головой.

— Но главное… — он опустился на плечо, тяжелее, чем раньше. — Теперь я могу сделать то, что должен.

— Что же? — тихо спросила Варя.

— Быть твоими глазами во тьме. И щитом. Когда придёт то, уже начинает просыпаться.

Варя сидела в седле, слушая, как скрипит кожа и как ветер играет в сосновых иглах. Мысли возвращались к словам Ашера… и к тому, что она не хотела вслух произносить. “Когда мир треснул.” “Когда связующего звена не оказалось.”

Она фыркнула — почти раздражённо. Как будто мир — это рынок, а она должна была прийти и всё рассортировать по корзинам. Смешно. И нелепо. Но чем дольше она думала, тем яснее становилось:

До неё никого не было. Не было того, кто мог бы “связать” — не магией, не мечом, а логикой. И мир слишком долго жил без этого звена. Так долго, что стал рушиться по швам. И вдруг она поняла: Это не она «избранная». Это мир ошибся со сроками. Он ждал раньше. Десятки лет назад. Может, сто. Ждал не девушку с конкретным лицом — а тип человека. Того, что умеет строить, соединять, уравновешивать. А такой здесь просто не родился. И когда «срок» прошёл, система начала рушиться. И теперь — когда почти поздно — мир выдернул её из другого времени, другого мира, словно последнюю монету из шкатулки.

Варя вздохнула, поправила поводья. «Прекрасно. Значит, я не избранница. Я — просроченная поставка». Но в груди всё же шевельнулось нечто другое — тихое, упрямое. Если мир так отчаянно пытался её получить… …значит, у неё хватит сил и ума разобраться с тем, что осталось. И в этот момент Варя поняла: путь в Новьград только начинается. И теперь она туда едет не одна. И не слабее — а сильнее, чем была.

Тархан

Стены Новьграда поднялись над дорогой, как серые волны. Вечерний свет ложился на камень тускло, будто сам день начал уставать. Отряд Лютичей выглядел так, словно прошёл через жернова. Кони вспотели до пены, мужчины ехали молча — лица жёсткие, серые, с застывшими взглядами. Плащи висели лохмотьями, будто кто-то драл их острыми, тонкими когтями.

Стражники на воротах подобрались.

— Кто идёт? — крикнул старший, взглянув на людей, которые напоминали не воинов, а тех, кто увидел что-то, чему не нашлось имени.

Тархан поднял голову. В голосе — хриплая, сухая усталость:

— Лютичи. По делу к князю.

Стражник хотел было возразить — слишком хмуры, слишком тихи они были — но что-то в взгляде Тархана заставило его сменить тон.

— Вы с тракта? — осторожно уточнил он.

— С тракта, — коротко бросил Тархан. — Но сам тракт теперь не тот.

Сзади кто-то из его людей кашлянул — сухо, надсаженно, как будто у него внутри ещё дрожало то самое безмолвие, что почти убило их в степи.

Стражники обменялись взглядами. Один тихо сказал другому:

— Княжеский воевода должен увидеть этих… Они словно из битвы вышли, но на них нет ни крови, ни ран.

Стражник сглотнул.

— Проезжайте. Я… сообщу Драгомиру.

Внутри ворот запах дыма и хлеба ударил в лица Лютичей. Шум города казался ненормально громким, как будто кто-то внезапно включил мир обратно. Один из молодых воинов тихо прошептал:

— Слышишь… шум есть. Как будто душа назад вернулась.

Тархан не ответил. Он смотрел прямо, на высокие башни крепости князя — там, где решения меняют судьбы.

Когда они подъехали ближе, навстречу вышел Драгомир, с лицом человека, который всё видит первым.

— Ты жив, — сказал он, глядя прямо на Тархана.

Тархан усмехнулся уголком губ, но в смехе не было ни капли радости.

— Жив. Но степь, я думаю мы потеряли.

— Рассказывай.

Тархан спешился. Он сделал вдох:

— Мы… заезжали в Чернолесье. В монастырь.

Драгомир поднял голову.

— К Савве?

— К нему, — подтвердил Тархан. — Мужиков моих трясло, двоим голоса не вернуло до сих пор. Я думал — блажь, испуг. А Савва… он только глянул на нас и понял.

Тархан замолчал на миг, словно снова видел тот взгляд — слишком старый, слишком знающий.

— Он сказал, что это не туман. Не призрак. Не зверь.

— И что же? — Драгомир напрягся.

Тархан выдохнул одно слово:

— Моргвейн.

Тишина упала тяжёлой плитой.

— Савва показал старый свиток, — продолжил воин. — Там были такие же твари. Чёрные нити. Холод, что залезает под кожу. Они не ранят — они жрут человека изнутри. Он сказал: “Это зов Тьмы, что поднимается не с неба, а из сердца мира”.

Драгомир побледнел.

— Сколько вы потеряли?

— Меньше тел. Больше душ, — сказал Тархан спокойно. — Понимаешь? Мужики шли, как пустые. Без ярости, без страха. Как будто у них вынули душу и оставили оболочку.

Драгомир провёл рукой по лицу.

— Савва сказал, Моргвейн идёт не за кровью. За дыханием. За эмоциями. За жизнью, что внутри.

Тархан кивнул:

— Он сказал ещё одно. “Эти существа появляются только когда мир трескается”. А значит…

Он поднял взгляд на башни княжеского дворца.

— Значит, треснуло больше, чем степь.

Драгомир выдохнул глубоко, хмуро:

— Князь собирает совет. Расскажешь всё сам.

И пока Лютичи шагали по каменному коридору, Тархан подумал: Если древние свитки снова оживают — значит, Тьма возвращается всерьёз. И либо кто-то её остановит… либо всех нас поглотит пустота.