Княжна биржи

Глава 15. Встреча под маской

Весть пришла ранним утром, когда туман ещё стелился над крепостным двором. Тихон, вынырнувший словно из самой печной тени, положил на стол перед княжной свиток, запечатанный сургучом. Варя разломила печать, и серебристая искра пробежала по перстню — артефакт узнал чужую руку.

— От Светозара, — тихо сказал домовой. — С Залесьем ему повезло. Меха ушли враз, серебро в казну ждёт.

Варя скользнула глазами по строчкам. Ровный почерк боярина казался усталым, но в словах слышался торжествующий выдох: «Торговля удалась. Дорога трудна, но удача на стороне Северии. Серебро получено».

Она подняла взгляд на Радомира и Машу, сидевших напротив.

— Значит, пришло время ехать самим.

— Княжна, — нахмурился воевода, — Залесье — не наши сёла. Там зубы острее мечей. Купцы улыбаются, пока считают прибыль. А ты… — он осёкся, но взгляд его ясно говорил: слишком хрупкая, слишком недавно поднялась с ложа.

— Тем более, — Варя перебила жёстко. — Если я останусь за стенами, нас будут считать слабыми. Северия должна иметь лицо. И это лицо — я.

Маша встрепенулась, прижала к груди деревянную плошку.

— Лицо-то ладно, а если нож под рёбра? Говорят, в Залесье люд хитрее всякой нечисти.

— Тем больше причин ехать, — Варя сжала свиток в кулаке. — Нам нужны семена. Нам нужен скот. Нам нужны договоры. Если не рискнём — останемся ни с чем.

В гриднице повисла тишина. Радомир, хмурясь, перебирал бороду, Маша кусала губы, а Варя ощутила то же напряжение, что и перед крупной сделкой: холодный расчёт, в котором каждая ошибка могла стоить миллионы. Но тогда за её спиной был риск-менеджмент и страховки, а здесь — ничего, кроме собственной воли.

Она откинулась на лавку и резко повернулась к Тихону.

— А к тебе у меня другое дело. Те, кто ещё не донёс награбленное… — её голос стал ниже, холоднее. — Пусть их дома заскрипят, крыши протекут, утварь треснет, скотина сдохнет. Чтобы каждый боярин знал: казна не забывает.

Домовой усмехнулся, глаза его блеснули тёмным огнём.

— Будет исполнено. Пусть сами явятся с повинной, прежде чем стены раздавят их сон.

— Вот и договорились, — подвела итог Варя и сжала перстень.

Северия должна была жить — и ради этого она поедет в Залесье сама.

Двор княжьего терема шумел, как рынок. Слуги носили тюки и меха, дружинники проверяли ремни, точили ножи и спорили, чей конь выносливее. Воздух пах и дымом, и лошадиным потом, и свежим хлебом из кухни — словно вся Северия готовилась ехать вместе с княжной.

Варя стояла на крыльце, кутаясь в соболью шубу, подаренную ещё её отцом. На плечах мех казался слишком тяжёлым — как будто княжеская власть имела вес не меньше стали.

— Гляди, княжна, — Маша притащила ворох шерстяных варежек, — если на рынке золота не будет, можем варежками торговать. Северия теперь к холоду готова, как ни крути.

Варя усмехнулась краем губ.

— Смотри, не начни сама торговать, а то я потом за тобой гонцов отправлю.

— Да кто ж меня купит, кроме соседского домовика? — отмахнулась Маша, но глаза её блестели, видно было — ей нравится суета, нравится чувствовать себя нужной.

Радомир шагнул ближе, проверил строящихся воинов:

— Порядок держать. В Залесье дороги другие — там не леса да русалки, там люди хитрее, чем мечи острее.

— А хитрить мы и сами умеем, — Маша поджала губы. — Княжна, гляди: все при оружии, все при шкурах, а у кого запас тёплых носков? Не у кого! Вот и выйдет: пойдём княжество торговать, а простудимся. Кто нас тогда слушать будет?

Смех прокатился по двору, и даже самые хмурые воины кивнули Маше с благодарностью. Варя почувствовала, как напряжение немного отпустило.

Она спустилась вниз, провела ладонью по шее своего коня. Тепло под кожей животного будто передалось ей самой.

— Сегодня едем не за хлебом, — сказала она тихо, чтобы слышали только Радомир и ближайшие дружинники. — Сегодня мы едем за будущим.

Радомир молча кивнул, и в этом кивке было больше веры, чем в длинных речах.

Ехали они долго. И вот вдалеке, за полосой тумана, вынырнули первые крыши постоялого двора. Крыши были кривые, закопчённые, но в этот миг они показались дружине настоящим маяком. Коней подстегнули, повозки ожили быстрее.

— Гляди-ка, княжна, — сказал Радомир, щурясь вперёд. — Первый привал. Там узнаем, что за вести ходят по тракту.

Варя кивнула. Она чувствовала, что впереди ждут не только купцы, но и новые игры, в которых ставка будет выше серебра и хлеба.

Сумерки уже стелились по дороге, когда они подъехали к постоялому двору. Скатанная глина во дворе была изрыта копытами, и Варя сразу заметила: лошадей слишком много для такого места. К крепким столбам под навесом были привязаны кони — крепкие, ухоженные, с дорогой сбруей, но без гербов и украшений. Слишком хорошо снаряжены, чтобы их хозяева были простыми путниками.

— Не похожи на крестьянских, — вполголоса сказал Радомир, нахмурившись. — И не наши.

— Может, из Залесья купцы? — шепнула Маша, но сама тут же перекрестилась. — Или разбойники прикинулись.

Варя сдержала улыбку: и то, и другое было возможно. Но внутри кольнуло предчувствие — перед сделкой всегда есть такой момент, когда чувствуешь: за дверью ждёт не случайность, а поворот.

Радомир поднял руку, давая знак дружинникам держаться настороже. И только тогда они шагнули к дверям трактира, из которых бил тёплый свет и гул голосов.

Постоялый двор встретил их шумом и запахом: дым от факелов смешивался с ароматом жареного мяса, кислого эля и влажной шерсти лошадей. Внутри было тесно, люди толпились за длинными столами, гул голосов перекатывался, как волна. Варя, в меховой накидке, шагнула в зал первой, чувствуя, как взгляды скользнули по ней — любопытные, оценивающие, насмешливые. Она привыкла, но сегодня держала подбородок чуть выше, чем обычно.

У дальней стены, под тенью балки, сидели пятеро в плащах с капюшонами. Лица закрывали простые маски — полумеры, словно то ли ради защиты от хворей, то ли чтобы остаться безымянными среди толпы. Но было в них нечто чужое: осанка, слишком прямая для простолюдинов, движения — размеренные, уверенные. Даже то, как их мечи стояли у стены, говорило: это воины, привыкшие к бою.

Главный из них не двигался, будто тень держала его за плечи. Он сидел прямо, руки сцеплены на столе, и даже в молчании ощущалась власть. Варя невольно задержала взгляд на нём — и в тот же миг он поднял глаза.

Серые, холодные, как зимняя река. Взгляд не любопытный и не враждебный — испытывающий, будто он пытался понять, выдержит ли она, не опустит ли взгляд первой. На миг Варе показалось, что воздух в зале стал тяжелее.

Она первой отвела глаза, сосредоточившись на шаге, на том, чтобы не споткнуться на неровных досках пола. Но внутри что-то дрогнуло — не страх, не слабость, а странное ощущение: словно её поставили перед зеркалом, в котором отражается чужая сила.

— Садитесь ближе к очагу, княжна, — торопливо сказал Радомир, отодвигая лавку у стола.

Маша шепнула:

— Глянь, какие гости. Не наши. И глаза у того… будто ножи.

Варя кивнула, делая вид, что не слышит. Но сердце било слишком быстро для обычного ужина в дороге.

Тут же, на длинные столы, подавальщицы начали ставить глиняные миски с тушёной капустой, куда щедро покрошили куски свинины. Рядом корзины с ржаным хлебом — корочка трескалась под пальцами, крошки летели на стол, и запах был такой, что слюнки подступали мгновенно. В кувшинах плескалось тёмное пиво и кислое яблочное вино.

Маша округлила глаза, схватив ломоть хлеба, будто это было сокровище.

— Княжна… тут мука белая, — прошептала она, и корочка хрустнула у неё в зубах так звонко, что дружинники засмеялись.

Радомир молча зачерпнул капусту, мясо мягко распалось в ложке. Взгляд его на миг потеплел: впервые за долгие месяцы дружина ела не похлёбку, где больше воды, чем крупы, а настоящую пищу.

Варя подняла ложку к губам. Горячая капуста и жирное мясо расплылись на языке густым вкусом. Она вдруг поняла: вот так должна питаться страна, чтобы жить. В Северии же — пустые закрома, мерный хлеб, похлёбки. Здесь, на постоялом дворе, даже простая еда была пиром.

Она поймала себя на мысли: еда — это власть. Кто накормит людей, тот будет их князем.

Маша прыснула от смеха, вытирая рот рукавом:

— Да чтоб я так жила, княжна! Тут ложка сама в рот плывёт!

Смех прошёл по столу. Даже воины, усталые и суровые, позволили себе пару шуток. Ужин впервые за долгое время напоминал пир — скромный, но настоящий.

Варя впервые за многие дни ела не второпях и не ради выживания. Хлеб был мягким, с тёплой коркой, капуста тушёная — с ароматом тмина, а вино хоть и кислое, но грело кровь. С каждой ложкой возвращалось забытое чувство: так вкушают не просто пищу, а передышку.

Она подняла взгляд — и случайно встретилась глазами с тем же незнакомцем у дальнего стола. На миг Варе показалось, что шум трактира стих, а запахи вина и капусты растворились — остался только этот взгляд, затягивающий, настойчивый, как воронка.

В этот раз она не отвела глаз. И, к собственному удивлению, ощутила не страх, а странное притяжение — будто именно этот незнакомец уже вписан в её дорогу.

Он едва заметно приподнял бокал, не сводя с неё взгляда. И вернулся к своей трапезе, словно ничего не произошло.

Варя сделала глоток вина, но вкус уже казался другим — терпким, как встреча, к которой она не была готова.

Утро встретило шумом двора: ржанием лошадей, стуком вёдер, руганью возниц. Варя проснулась не сразу — сон был тяжёлым, но внутри всё ещё жило ощущение, будто кто-то держал её взгляд в плену. Тот человек из трактира… глаза его оставались перед ней, даже сквозь туман сна.

— Княжна, — Маша осторожно тронула её за плечо. — Вставай, пора в путь.

Варя поднялась, обняв себя руками. Тело будто налилось свинцом после дороги, но дух был крепче. Она умылась холодной водой из медного таза, вдыхая сырой утренний воздух, и позволила себе короткую мысль: «Не я одна теперь смотрю на Северию. Кто ещё приглядывается к ней — и ко мне?»

На дворе уже ждали Радомир и дружина. Яромир, насмешливо подмигнув Маше, ловко подтянул ремень на её седле — та фыркнула и оттолкнула его локтем, чем вызвала смех у воинов.

Варя вышла к ним степенно, стараясь не показывать усталости. Но краем глаза всё же обвела двор: постояльцы торопливо грузили возы, торговцы спорили с возницами, бабы носили кувшины с молоком. Ни одного капюшона, ни одного знакомого силуэта. Тот человек исчез, будто его и не было.

Солнце только поднималось, цепляясь за крыши постоялого двора. День обещал быть трудным, и всё же внутри неё зрела странная уверенность: после этой ночи Северия больше никогда не будет прежней.

— Княжна, — вполголоса буркнул Яромир, заметив её взгляд на двор. — Если ещё раз нахмуришься так, как вчера, молоко у коров скиснет.

Маша прыснула, прикрывая рот ладонью.

— А ты не пугай княжну своей ухмылкой, — парировала она. — Вот где молоко точно пропадёт.

Дружинники хохотнули, и напряжение утра на миг спало. Варя позволила уголкам губ чуть дрогнуть. Пусть. Иногда смех нужен не меньше хлеба.

Дорога тянулась тяжёлой колеёй, напоённой талой водой. Кони шагали осторожно, хлюпая копытами в грязи, а над кронами деревьев уже слышалось гудение: весна будила птиц и ручьи. Воздух пах сырой землёй и дымом далёких костров.

— Эй, княжна, — прищурился Яромир, — в Северии, выходит, грязь гуще, чем кровь.

— А в голове у тебя пусто, как у вычерпанного котла, — тут же огрызнулась Маша.

Дружинники опять рассмеялись. Варя не вмешивалась: пусть смеются, смех лучше страха.

С каждым поворотом дорога становилась оживлённее. Попадались крестьяне с корзинами, обозы с тюками, даже бродячие певцы с лютнями на плечах.

— Почти пришли, — сказал Радомир, кивнув вперёд.

И верно: над лесом поднялись стены — высокие, каменные, с башнями и тяжёлыми створками ворот. За ними слышался гул голосов, словно море шумело.

Залесье встречало гостей.

Шум стоял такой, будто сам воздух был соткан из голосов. На площади торгового города всё смешивалось: звон колокольчиков, ржание коней, скрип возов, визг зазывал. Варя въезжала в Залесье в окружении дружины и чувствовала себя не княжной, а будто гостьей на чужом пиру.

Ряды тянулись длинными коридорами под навесами: меха и бархат, янтарь, рыбий жир, стеклянные бусины, соль, тюки заморских тканей. Тут же рядом — бочки с селёдкой, глиняные горшки, корзины лука и репы. Запахи бились в воздухе: пряный дым, пролитое пиво, пряники с мёдом, запах сырой шкуры.

— Вот оно, княжна, Залесье, — тихо сказал Радомир, придерживая её лошадь за повод. — Здесь можно купить и хлеб, и смерть, и целое княжество, если кошель тугой.

Маша таращила глаза, едва не хватая Варю за рукав каждый раз, как мимо проходила дама в собольей опушке или купец в бархатном кафтане.

— Батюшки… и это всё одним днём торгуют? Да у нас в Северии полгода не сыщешь такого!

Варя молчала, но вглядывалась пристально. Она замечала то, чего не видела Маша: у одних гирьки потерты, у других весы подкошены, у третьих товар блестит слишком уж одинаково, будто весь пришёл из одной кладовой. Она знала — здесь не просто рынок. Это сердце города. Это арена, где торгуют не товарами, а властью.

Толпа расступалась медленно. Кто-то крестился при виде дружины, кто-то шептал: «Северяне… княжна из Севери́и приехала». Варя слышала перешёптывания и чувствовала взгляды — одни насмешливые, другие жадные, третьи откровенно враждебные.

И среди этого шума ей вдруг показалось: кто-то смотрит пристальнее других. На краю площади, в тени навеса, несколько мужчин сидели у стола с кружками пива. Их лица скрывали низко надвинутые капюшоны. В толпе таких было немало, но от этих исходило ощущение силы и чуждости, словно они были здесь не покупателями, а наблюдателями.

Варя задержала взгляд лишь на миг, затем отвернулась. Она знала: в торговом городе слишком много глаз, чтобы позволить себе показаться слабой или излишне любопытной.

— Пошли, — сказала она твёрдо. — Сначала хлеб и скот. Потом — люди.

И двинулась дальше в глубь рынка, чувствуя, как шум города словно обволакивает её, пытаясь то утянуть в себя, то вытолкнуть наружу.

Вокруг царил хаос: крики зазывал, лай собак, стук молотков, запах солёной рыбы и пряного мёда. Варя шла рядом с Радомиром и Машей, задерживаясь у лавок с зерном. Купцы выставляли мешки напоказ, но она замечала: у одного зёрна потемневшие, у другого — половина овса подмешана к ржи.

— Батюшки, да у нас в Северии так скотину кормят, — вырвалось у Маши.

Купец скривился, но промолчал. Варя же только прищурилась. Она знала цену нечестной сделке: в Северии такое зерно значило бы голод.

— Цена двойная, — сказал купец, когда Варя спросила. — Да товар первейший, с юга.

— Первейший? — раздался рядом спокойный голос. — Первейший только на вид. А если разломить зерно — смотри, княжна, середина чёрная.

Варя повернула голову. Рядом с ней стоял тот самый мужчина с постоялого двора. В тёмном плаще, капюшон скрывал половину лица, а на нём — простая маска, будто для защиты от пыли и дыма. Но в его осанке не было ничего простого: он держался уверенно, спокойно, словно рынок принадлежал ему.

Он протянул горсть зерна, легко раздавил пальцами несколько зёрен и показал тёмные пятна внутри.

— Это прошлогоднее, залежалое, — сказал он купцу. — За такое и половины цены много.

Купец побагровел, замялся, но спорить побоялся, не стал.

Варя чуть приподняла бровь.

— Ты разбираешься в хлебе? — спросила она, голос её был ровным, но в глазах сверкнул интерес.

— Вижу, когда пытаются обмануть, — ответил он. — Это заметит любой, кто привык считать не только монеты, но и риски.

Она задержала на нём взгляд чуть дольше, чем следовало. Было в нём что-то чужое рынку — слишком прямой взгляд, слишком уверенные руки. Не купец, не наёмник. Но кто?

— Спасибо за урок, — холодно сказала она, хотя внутри у неё кольнуло что-то странное, почти сладкое. — Но в Северии умеют и сами считать.

Он чуть склонил голову — то ли в насмешке, то ли в уважении.

— Тогда считай осторожно, княжна, — сказал он тихо. — Здесь каждый торг — с ножом за пазухой.

Он развернулся и ушёл в толпу, растворяясь среди плащей и масок. Но Варя чувствовала: его взгляд держался на ней дольше, чем уместно. В нём не было насмешки или угрозы — скорее тихий вызов, смешанный с любопытством. Будто он проверял не силу, а то, загорится ли в ответ искра.

Маша, не выдержав молчания, шепнула:

— Княжна… а кто это был?

Варя только покачала головой.

— Узнаем, — сказала она. Но сердце билось быстрее, чем после самой сложной сделки.

Толпа снова поглотила Варю и её дружину, шум рынка будто перекрыл то короткое мгновение, когда она встретилась с незнакомцем. Но внутри оставалось странное чувство: как будто сегодня в Залесье началась не только торговля зерном и скотом, но и другая партия — невидимая, личная.

Она выпрямилась в седле и тихо сказала Радомиру:

— Сегодня мы только смотрим. Завтра начнём говорить.

И, будто в ответ на её слова, ветер с площади принёс звон колокольчиков и гул голосов — торг продолжался, но Варя знала: главный торг впереди.