Коротышка

⠀⠀ 1 ⠀⠀

Голову мне в этой жизни приходится задирать частенько. Родители у меня вовсе не коротышки — мама скорее даже высокая. А вот моя бабушка, Рукавичка (да-да, мы и правда все ее так называем), — совсем невеличка. Я в науке не особенно разбираюсь, но знаю, что иногда гены предыдущих поколений могут внезапно проявиться. Это для того, наверное, устроено, чтобы нам легче было общаться со своими старичками.

Как-то вечером, когда я училась в третьем классе, у меня заболело горло. И я спустилась из своей комнаты, чтобы попросить аспирина или теплой соленой воды для полоскания. Хотя, попадись мне в буфете арахисовое печенье, и оно сгодилось бы. Родители как раз сидели в гостиной, и я слышу, как папа говорит маме:

— Хорошо еще Джулия девчонка — представляешь, если бы парня угораздило родиться таким коротышкой?

Я так и замерла. Обо мне разговаривают. Стою и жду, когда мама скажет: «Да ладно тебе, Глен, не такая уж она и коротышка».

Не дождалась.

Вместо этого она сказала:

— И не говори. Это все моя мама, Рукавичка, — вот кого винить надо.

И тут они оба засмеялись.

Значит, кого-то надо винить за то, что я такая.

Как за преступление.

И виноватого уже нашли.

И пускай я отлично знала, что они любят меня больше всего на свете, только теперь выходило, что я — коротышка, а они — нет. Я ведь до этого даже не задумывалась, что мой рост тревожит родителей. Теперь же от этих слов плечам стало тяжело-тяжело, хотя я даже халата не накинула, когда вышла из комнаты. Чувство было такое, словно я набрала полные ботинки мокрого песка или пытаюсь расчесать волосы, в которых застряла жвачка. Ко всему прочему от их слов веяло еще и пренебрежительным отношением к женщинам, а ведь это тоже плохо.

Я даже не стала просить лекарства — сразу поднялалсь к себе в комнату, забралась под одеяло и покрепче обняла Рамона, моего пса. Он давно уже спал мордой на подушке. Ему поначалу не разрешали забираться ко мне в постель, да только люди и собаки к правилам немножко по-разному относятся. Я прижалась к Рамону и шепнула ему на ухо:

— В жизни больше вслух «коротышка» не скажу!

Я даже не представляла, как сложно будет сдержать это обещание. Будто весь мир только и знал, что навязывать мне это слово.

Факт есть факт: на общих фотографиях в школе меня никогда дальше первого ряда не ставят. А когда в баскетболе на команды делимся, никто меня в свою не принимает — даже лучшие друзья. Бросок у меня хоть и неплохой, да уж слишком легко мой мяч перехватить.

Если едем куда-то всей семьей, я всегда сижу в третьем ряду, в самом конце машины — мне легче других примоститься среди сумок, к тому же я не прочь ехать лицом против движения.

На кухне, чтобы взять стакан и напиться воды, мне приходится вставать на приступку.

Я до сих пор в собачью дверцу во входной двери могу протиснуться, если вдруг кто-то случайно ее захлопнет (а такое случается гораздо чаще, чем может показаться).

Бабушка Рукавичка называет меня бульдожкой. Говорит, что бульдожки хоть и маленькие, но никому спуску не дадут. Не уверена даже, хорошо ли это, потому что единственного бульдога, которого я знала, звали Ураган, и он много кого покусал.

А всего лишь семь недель назад Рамон был с нами.

И он не бульдог.

Весь в черно-белых пятнах, не породистый — ну или просто можно сказать, что дворняга. Только мне это слово не нравится, ведь у него «негативные коннотации», то есть оно может вызвать у кого-то нехорошие мысли. Некоторые думают, что Рамон отчасти бультерьер, потому что у него голова большая и форма тела похожая, — да только я никаких ярлыков на свою собаку не хочу навешивать.

Рамона мы взяли у людей из собачьего приюта, которые по воскресеньям стоят рядом с фермерским рынком. Пожалуй, это был лучший пес в мире. Он у нас прожил больше пяти лет, а потом — это было месяца полтора назад — забрался на папино кресло в гостиной (хотя почему мы его называем папиным, я не знаю — там все сидят, и даже Рамон, когда никто не видит). Ну так вот, забрался Рамон в тот день на кресло — а ему во всем доме только туда не разрешалось залезать. На диван — пожалуйста, туда одеяло стелили, которое всегда можно постирать, а вот папино кресло — кожаное.

Я захожу, увидела это и говорю:

— Нельзя, Рамон!

Он знал много слов — «еда», например, «сидеть» или «гулять», «белка» и «нельзя» — да только в тот раз так себя повел, будто никогда в жизни не слыхал человеческого голоса. Уставился в одну точку и не шелохнется, а потом вдруг как дернется всем телом! Словно его током ударило.

Мы потом узнали, что у него прихватило сердце — оттого-то его так и подбросило.

Рамон умер той же ночью в ветеринарной лечебнице, завернутый в мое любимое зеленое одеяло.

Мы даже не знаем, сколько Рамону было лет, потому что взяли его из приюта. Зато точно знаем, что любили мы его так, как только вообще можно любить.

Я до сих пор все время невольно ищу его взглядом. Вхожу в гостиную и сразу смотрю на диван. И на кухне то же самое — там его любимым местом был синенький половичок перед холодильником. Рамон как никто умел мешаться под ногами, но и лучшие места в доме отыскивал отлично.

Бабушка Рукавичка обожает некрологи — это вроде как колонка новостей из мира умерших. Как приедет навестить нас, обязательно принимается читать мне их вслух.

Жаль, что про животных такого не пишут. Интересно было бы прочитать новость под таким, например, заголовком:

МЕСТНЫЙ КОТ ПОГИБ ПРИ СТОЛКНОВЕНИИ ДВУХ МАШИН

Или таким:

ЭТОТ ПЕС БЫЛ ВЫДАЮЩИМСЯ КРАСАВЦЕМ СВОЕГО ВРЕМЕНИ

А может, таким:

ОТ НАС УШЕЛ ХОМЯК, СТАВШИЙ ОСНОВАТЕЛЕМ НОВОЙ СИСТЕМЫ ТРЕНИРОВОК

Или даже:

ЗАСЛУЖЕННАЯ ЗОЛОТАЯ РЫБКА УМЕРЛА ПРИ ПОДОЗРИТЕЛЬНЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ

Я была еще совсем маленькой, когда бабушка Рукавичка прочитала мне последний заголовок, но я его все равно запомнила. Говорилось в нем, правда, не про золотую рыбку, а про какого-то военного из Южной Америки. Я только не запомнила его имени, потому что исторические факты у меня в голове не задерживаются.

Я уже давно поняла, что жизнь — это долгая непрекращающаяся война за аплодисменты.

Даже умирая, люди надеются, что кто-нибудь непременно напишет статью с перечислением всего, чего они добились.

Хотя животные тоже любят, когда их хвалят.

Ну, коты, может, и нет, но я точно знаю, что стоило мне сказать что-нибудь вроде: «Хороший мальчик, Рамон!» — и он прямо-таки светиться начинал от удовольствия.

Заголовок некролога Рамона Маркса выглядел бы так:

С УХОДОМ ЛУЧШЕГО ПСА В МИРЕ СЕРДЦА РАЗБИТЫ, А ДОМ ОПУСТЕЛ

Я с той самой ночи сердечного приступа в папином кресле все никак не могу поверить, что Рамона больше нет. Родители говорят мне: «Время все лечит». Вот только это неправда, очень много есть такого, что оно никогда не вылечит. Ну вот если ты, например, сломаешь позвоночник, то уже точно никогда в жизни больше не сможешь ходить.

Так что они, наверное, просто имеют в виду, что со временем боль поуляжется. А значит, правильнее было бы сказать так: «Время притупляет боль». Так точно будет правдивее, да только это не мое дело — исправлять поговорки.

Мой учебный год уже десять дней как закончился. Даже не знаю, почему школьный год с календарным начинаются и заканчиваются в разное время. Начало года первого января как-то ну совсем не смотрится. Если бы меня сделали главной (хоть до сих пор такого никогда не было), я бы начало календарного года назначила на 15 июня и всех детей освободила бы на два месяца от школы, чтобы успели хорошенько отпраздновать новый год.

Теперь, когда школа осталась позади, я надеюсь, что понемногу начну отходить от тоски по Рамону, потому что нельзя так дальше.

Вот только забывать я его не собираюсь.

Ни за что на свете.

Я попросила родителей отдать мне ошейник Рамона, и, кажется, они не слишком обрадовались, когда я его прицепила на абажур лампы рядом со своей кроватью. Если приглядеться, то на внутренней стороне до сих пор можно увидеть прилипшие волоски, да и пахнет он по-прежнему Рамоном.

Не сказать, чтобы запах был особо приятным, но это его запах — вот что главное. Ошейник я повернула биркой к кровати, чтобы утром, когда я встаю, видеть имя: «РАМОН». Мне очень важно каждый новый день начинать с воспоминания о нем.

Хотя что-то мне подсказывает, что свой день он, скорее всего, начинал с мысли о миске для корма. Что-что, а поесть Рамон любил.

А кормила его я.

Я не к тому, что он меня только из-за этого больше других любил. Хотя и из-за этого тоже, наверное.

А под ошейником стоит маленькая резная фигурка, которую для меня дядя Джейк сделал. Точь-в-точь Рамон.

Раньше дядя Джейк был обычным страховым агентом и жил в Аризоне с тетей Меган. Как-то раз они попали в автомобильную аварию, и дядя Джейк повредил спину, так что ему потом долго пришлось лежать в кровати не вставая. А характер у него очень живой, и тетя Меган стала бояться, как бы муж от постельного режима не сошел с ума. Вот она и купила в рукодельном магазине набор для резьбы по дереву — ну то есть для того, чтобы всякое вырезать из дерева.

Первой фигуркой, которую он вырезал, стал Старый капитан. В наборе среди прочего был кусок дерева размером с ладонь, причем именно такой формы, какая нужна для поделки — бери себе резец и принимайся за дело. При этом благодаря шаблону из набора ты сразу видишь, где надо резать. Это не мухлеж вовсе, а такой способ обучения.

После Старого капитана дядя Джейк перешел на разные другие фигурки, посложнее, а потом остановился на птицах. Некоторые из тех, кто занимается резьбой по дереву, отправляют свои поделки на разные конкурсы — вот и дядя Джейк со временем стал заниматься тем же самым. Сейчас дядя Джейк — всемирный чемпион по резьбе, а лучше всего у него получаются разные водоплавающие птицы.

Выходит, его тайным талантом было умение аккуратно вести по дереву острый нож.

Все это случилось еще до моего рождения, и теперь он зарабатывает деньги уже не страхованием, а продажей своих деревянных скульптур.

Два с половиной года назад дядя Джейк вырезал фигурку Рамона. Мне она сразу понравилась, а уж как я ее теперь люблю, и словами не выразишь.

⠀⠀