Коротышка

⠀⠀ 3 ⠀⠀

Следующие четыре дня я об этом прослушивании даже и не вспоминаю.

Было и прошло.

Валяюсь на траве у дома и гляжу в небо, думая о Рамоне, а потом решаю закрыть глаза и представить, что он здесь, рядом.

Поспать все псы любят, а уж Рамон просто обожал. Даже сидя заснуть мог.

Сама я спать не собираюсь, но именно это и происходит.

Просыпаюсь с саднящим от солнечного ожога лицом — кремом от загара я намазаться забыла.

Хоть бы мама не заметила. Это одно из ее главных правил — на солнце пользоваться кремом от загара.

Когда я возвращаюсь в дом, застаю ее на кухне. Летом, чтобы за нами приглядывать, мама большую часть времени работает дома.

Видит меня, но ни слова не говорит, зато улыбается, причем широко-широко.

Может, и не так уж сильно у меня лицо покраснело.

А потом мой младший брат как закричит: «Джулия, мы гномики^[1]!»

Рэнди сидит на высоком стуле рядом с кухонной стойкой, и я понимаю, что он не мог дождаться, когда я наконец приду.

Я сперва думаю, что это он про мой рост пошутить решил — мог бы и не говорить, сама знаю. А потом слышу маму:

— Вас обоих отобрали для постановки! Мне звонили только что.

Я замираю, уставившись на них, и чувствую, как меня накрывает буря эмоций.

Мама с Рэнди расплылись в улыбках, как два чеширских кота. Так бабушка Рукавичка любит говорить, когда речь идет про здоровенную суперулыбку. Никак иначе сейчас их лица и не описать. Вообразили себя победителями.

Я тоже выдавливаю из себя улыбку, но не без труда.

Как же теперь мое лето? Как мне думать о Рамоне в любой удобный момент? Как сочинять письма Кайли и Пайпер? Да, до писем руки у меня еще не дошли, но я уже начала рисунок, который хотела вложить в письмо, если он получится хорошим. Две мои лучшие подруги ждут не дождутся от меня вестей из дома. Я — тот самый клей, что должен скрепить нас троих этим летом. К тому же я ведь бульдожка. Ну какой из меня гномик?

Свой хитроумный план я разрабатываю не один час, но, когда на следующий день — день первой репетиции — притворно поскальзываюсь на ступеньках и заявляю, что вывихнула лодыжку, мама на мою ногу даже не смотрит. (На самом деле я только правый локоть слегка ушибла.) И все же я держу марку и, уходя к себе в комнату, старательно прихрамываю.

Все без толку, мама даже льда мне не предлагает, чтобы приложить к ноге. В общем, я перестаю хромать и надеваю свою блузку-крестьянку и шорты. Однако, когда начинаю натягивать сандалии, мама велит мне и Рэнди переобуться в кроссовки.

Кроссовки?

Они совершенно не идут к моей блузке, да и времени на переодевание уже не остается. Видно, мама нам не все рассказала из того, что знает.

Когда мы подъезжаем к театру, вокруг уже толчется толпа детей. Я никого из них не знаю, да и хорошо, что так.

А вдруг Стивена Бойда тоже назначили гномом?

Он сидит рядом со мной на уроках у миссис Вэнсил и с математикой справляется лучше всех в классе (ну кроме разве что Элани Аллен). И в кикболе хорош. И пишет без ошибок. Весь прошлый год я, когда было нечего делать, глядела на него — и, честно сказать, вряд ли я смогу реализовать свой потенциал на полную, если он тоже участвует в этой постановке. Очень уж отвлекают меня его темные кудри.

А у Рамона шерсть была как малярная кисть — такая же густая.

Я вижу, что большинство гномов приехали с родителями, которые как раз припарковывают машины. А наша мама решила, что мы с Рэнди и сами справимся, поэтому просто высадила нас на тротуар и поехала дальше. Ей ведь еще на работу надо. Да я и не против — к тому же почти сразу появляется женщина с бумагами и говорит, что родителям присутствовать нельзя. Это, мол, «закрытая репетиция».

Все родители от такой новости очень расстроились.

Ума не приложу — ну какое им удовольствие смотреть, как нас будут превращать в гномов (к тому же, говорят, на это уйдет целых четыре недели).

А женщина между тем прямо-таки гонит родителей к кассе с другой стороны здания. На август у нас запланировано двадцать два представления, и она, похоже, даже не сомневается, что родители на каждое из них захотят купить билет да еще родственников с друзьями прихватят.

А я стою и думаю только о том, что четыре недели репетиций плюс три недели представлений — это, по сути, все оставшееся лето.

Пуф!

И нет его.

Того и гляди заплачу, но вместо того изо всех сил стараюсь сосредоточиться, так что глаза удается сохранить сухими.

Отделавшись наконец от разочарованных родителей, женщина с бумагами проводит нас через вестибюль театра. Толпа набралась приличная. Я прислушиваюсь к тому, как женщина считает детей, но после тридцать пятого по счету бросаю это дело.

В зале достаточно темно, но я иду в первых рядах и поэтому вижу троих ребят, которые уже успели забраться на сцену.

Один из них стоит в дверном проеме, и — тут я опешила — курит! Глазам своим поверить не могу. Кто ребенку курить позволил?

Неудивительно, что родителей сюда не захотели пускать!

Ну, теперь только бы поскорее маме с папой об этом рассказать! Мама моя курение терпеть не может, так что дело примет совсем другой оборот.

А потом тот, что курит, разворачивается, я вижу его лицо. И понимаю, что никакой он не ребенок — при такой-то бороде!

Взрослый, только маленький. Идеальный гном. Они все трое такие — и чем ближе я подхожу, тем сильнее чувствую себя и остальную толпу дешевыми подделками.

Эти ребята точь-в-точь как в кино.

Теперь мне становится ясно, что у нас в городе попросту не нашлось достаточно таких вот взрослых гномов, потому детей и набрали. Вот в чем дело.

Уставилась на них и глаз не могу отвести.

Знаю, что невежливо, а ничего поделать с собой не могу. К тому же здесь темно, так что и нас, наверное, видно не очень хорошо.

Их трое — двое мужчин и женщина. Один из мужчин чернокожий (он-то в дверях и курил). У него борода и маленькие усики. А у другого волосы рыжие, как апельсиновый джем. Из него получился бы лучший в мире лепрекон — и вовсе не потому, что у него рубашка зеленая. Лохматые рыжие бакенбарды так торчат, будто сами просятся под бритву, а кончик носа — красный. Простудился, наверное.

Женщина же чуть-чуть повыше обоих. Волосы у нее заплетены в длинную темную косу, в ушах кольца-серьги, а на шее — бирюзовое ожерелье в тон двум таким же браслетам. Хоть на дворе и лето, она в кожаных ботинках на высоком каблуке. По мне, так вовсе это и не спортивная обувь, но ведь я впервые в жизни вышла на полупрофессиональные подмостки — кто его знает, как у них тут все устроено.

В общем, я решаю, что ее вид мне очень даже нравится.

Мне с ней непременно надо познакомиться, чтобы узнать, где она раздобыла такие чудные ботинки. Ноги у нее маленькие, совсем как мои, так что, может, их по особому заказу шили.

А потом в зале зажигается свет. Мы с братом и другими детьми выстраиваемся в ряд, а маленькая женщина к нам подходит и протягивает руку.

— Меня зовут Олив, — говорит, — рада познакомиться.

И так каждому из нас, раз за разом повторяя одно и то же. Этим она вроде как общее напряжение разрядила, так что тут и мужчины зашевелились.

Оказалось, что курильщика зовут Квинси, а лепрекона — Ларри.

Мы почти сразу узнаём, что Квинси — профессионал. Чаще всего он выступает в цирках, но и на родео тоже, как клоун, который должен отвлекать разыгравшихся мустангов. Что бы ни рассказывал, все слушать интересно. Он и слонов дрессировал, и на моноцикле ездить умеет, и обратные сальто вертеть.

После того как Квинси показывает нам несколько забавных трюков, оживляется и Ларри. Этот умеет разговаривать смешным голосом и со всякими несусветными акцентами, а еще отлично подражает звериным голосам.

Мы все развеселились, как вдруг в дальнем конце зала открывается дверь, и входит мужчина с большущим блокнотом. К нам он идет и не быстро, и не медленно — важно так вышагивает, не спеша. А потом говорит:

— Рассаживайтесь!

Тут из-за кулис выскакивает женщина с бумагами и ахает:

— Шон Барр пришел!

Мы и сами уже заметили, вот только имени его не знали.

Шон Барр одет в комбинезон — ту одежду, у которой верх и низ соединены. В таких автомеханики ходят. Вот только у Шона Барра комбинезон не синий и тело облегает потуже. Оранжевый, как канталупа^[2], и перетянут нарисованным прямо по ткани ремнем с такой же фальшивой золотой пряжкой.

Шон Барр явно не специально нарядился, а каждый день так ходит — я это сразу понимаю, потому что в заднем кармане топорщится бумажник, а сам карман изрядно потерт. Я пытаюсь представить папу в такой одежде, и мне становится как-то не по себе. Вот только Шон Барр в своем наряде смотрится совсем не странно — ему вроде как очень даже удобно.

Мужчина он невысокий. Я бы его даже коротышкой назвала, но уж точно не вслух, потому что это слово больше ни разу в жизни не произнесу. Гнома из него не получится, а все же я не сказала бы, что он возвышается над нашей толпой, — пока не услышала его голос.

Я, как он вошел, даже дыхание затаила, а некоторые вокруг меня шушукаются, будто пчелы в улье. Шон Барр один-единственный раз хлопнул в ладони и говорит:

— Исполнители! Ни звука, когда я говорю.

Все мигом смолкли.

— Меня зовут Шон Барр. Многие из вас про меня уже слышали.

Я скользнула взглядом по сторонам (одними глазами — головой даже не шелохнула) — не заметно, что про него хоть кто-то тут слышал.

— Я ставил спектакли на Бродвее. И в Вест-Энде^[3] поработать пришлось.

Я снова веду глазами по сторонам и вижу, как Олив и Ларри с Квинси согласно кивают.

Тут и я кивать стала, потому что, хоть и едва с ними успела познакомиться, очень уж они мне понравились.

Вслед за мной и Рэнди начинает кивать. Младший брат вроде подчиненного — знает, что во всем надо поддерживать начальника.

Я пытаюсь определить возраст Шона Барра, но сделать это ой как непросто. Волосы у него хоть и седые, но густые. И движения совсем не как у старика. Лицо все в морщинах, но ходит он не то что без ходунков, а даже без палочки. Явно старше моих родителей, а они уже пожилые — сорок два и сорок четыре все-таки.

Может, он не просто старый, а суперстарый.

Может, ему пятьдесят пять?

Понятия не имею.

Самые старые люди, каких я знаю (как, например, бабушка Рукавичка — ей четвертого июля шестьдесят девять исполняется), это мои родственники, так что их возраст мне точно известен.

Да ладно, думаю, успею еще выяснить его годы. Если уж Шон Барр такая знаменитость, то не лишним будет о нем разузнать побольше.

А он своих заслуг явно не собирается скрывать:

— Я работал в театре со многими из величайших, и их всех, если не считать нескольких аномалий, объединяет кое-что общее — они все знают, что такое настоящая приверженность делу.

Хотя я уже слышала раньше слово «аномалия», его значение позабыла. А с «приверженностью» проще — это значит ничего не пропускать. Я в прошлом году поступала в скауты, заполнила все анкеты, а потом руководитель маме и говорит, что за испытательный срок я пропустила кучу собраний, а значит, маловато у меня приверженности общему делу.

Мне скауты вообще-то нравились, но, видимо, не настолько, чтобы стать одной из них.

А Шон Барр тем временем продолжает:

— Наше общее дело — это постановка, но и друг о друге не забывайте. Работы впереди очень и очень много. Я хочу от вас добиться лучшего, на что вы только способны. Мы будем учиться петь и танцевать, как профессионалы, станем одной командой с общей целью — сделать лучшее шоу!

Я его слушаю и начинаю проникаться.

Шон Барр говорит, и руки у него двигаются как-то особенно, по-своему. Голос низкий и прямо переполнен энергией — говорит он, я бы сказала, с чувством. Что бы ни произнес, мощно получается, а я раньше и о слове таком не задумывалась.

Но факт есть факт. Мощный дядька.

А потом его голос меняется, и от услышанного у меня сводит живот.

— Меня не было на прослушивании, потому что я только вчера приехал. Заканчивал постановку в Пиджен-Фордж. Я уверен, что каждый из вас прекрасно справится с ролью гнома, но выбирал я вас по видеозаписи. Это не значит, что свою роль нужно еще заслужить, но я оставляю за собой право отказать каждому, кто не справится с делом.

И вновь я вращаю глазами, не поворачивая головы. Большинство детей и в ус не дуют, но несколько гномов явно занервничали.

А Олив и Квинси с Ларри хоть и не выглядят испуганными, но напряглись.

Однако тут Шон, к моему облегчению, перестал грозить исключением тех, «кто не справится с делом». Тут я чувствую, что часть меня, и притом большая, где-то глубоко внутри, уже хочет остаться в постановке, а от мысли, что без меня справятся, на душе становится совсем скверно.

Это при том, что всего три часа назад я шлепалась на землю, чтобы вывихнуть лодыжку!

Да только это было до того, как я увидела Шона Барра и узнала, что на этом свете есть Олив, Квинси и Ларри.

Шон продолжает говорить, но я его уже не слушаю. Кажется, читает что-то из Шекспира, а я все равно ничего бы не поняла. Потом он откашливается, поднимает руки вверх и говорит:

— Исполнители! Мне нужен ваш самый яркий свет! Каждый засияет! Все вы — мои звезды!

Тут я вижу, что Олив заплакала.

Может, она фанатка Шекспира? Я знаю, что был такой драматург, который умер сотни лет назад, но людей до сих пор заставляет грустить. По крайней мере, тех, кто способен понимать слова.

А потом замечаю, что она сквозь слезы улыбается, так что, может, расплакалась от счастья. Квинси обнимает ее за плечи, а Ларри берет за руку. Наверное, они старинные друзья.

В глубине сцены к стене прислонено зеркало, и я вижу в нем себя. Мой младший брат сидит рядом, и я внезапно понимаю, что он каким-то невероятным образом совершенно незаметно вырос выше меня. И это видно, даже когда мы сидим.

Я потрясена.

Мы же с ним были одного роста, но теперь он меня обогнал, а в семье никто даже не заикнулся!

Я раз десять быстро-быстро моргаю, потому что разреветься прямо сейчас было бы совсем ужасно.

Изо всех сил стараюсь сосредоточиться на Шоне Барре. А он вдруг наклоняется вперед. Впечатление такое, будто стоит на носу корабля, а ему ветер сильный прямо в лицо. Наклонился, замер и вдруг голосом таким тихим, будто решил рассказать какую-то тайну, спрашивает совсем другое, не тайное:

— Вопросы есть?

У меня вопросов целый миллион, но я и одного задать не решусь, поэтому даже глазам своим не верю, когда какой-то мальчишка в первом ряду вдруг тянет руку. У него курчавые светлые волосы и черные ботинки с металлическими набойками на подошве — их видно, потому что он закинул ногу на ногу. И тут он спрашивает:

— А Пиджен-Фордж — это где?

Не думаю, что Шон Барр ожидал такого вопроса. Лоб у него морщится, а нос приподнимается кверху, будто хозяин унюхал что-то вонючее. Смотрит на светловолосого мальчишку и говорит:

— Пиджен-Фордж — это курорт в Теннесси. Там отличный театр-ресторан.

Олив и Ларри с Квинси принимаются кивать, ну и я не отстаю.

И тут же замечаю, что все остальные гномы тоже кивают, будто каждому и в Теннесси приходилось бывать, и на курортах, и в театрах-ресторанах.

Вот тогда-то я и понимаю, что этим летом всем вокруг будут заправлять маленькие люди. А спустя несколько мгновений мы уже распеваем «Ступай дорогой из желтого кирпича» в такт движениям рук Шона Барра.

⠀⠀