Коротышка

⠀⠀ 7 ⠀⠀

Целая неделя проходит за разучиванием слов и движений.

Теперь я уже могу, не заглядывая в текст, пропеть все песни (включая слова Дороти и колдуний, которых мы еще даже не видели).

Роли других персонажей пока берет на себя Шон Барр.

Когда он пропевает слова Дороти, я прямо поражаюсь его голосу.

Будто поет сама Джуди Гарленд, которая играла Дороти в фильме.

Я боюсь только, что, когда наконец-то появится актриса на роль Дороти, я не смогу ее оценить по достоинству — слишком уж привыкла к Шону Барру.

Наши репетиции начались на неделю раньше, чем у всех остальных актеров, потому что гномов играют дети (ну, преимущественно), к тому же работникам сцены нужно время, чтобы построить декорации и наладить свет.

Если собрался ставить спектакль, тебя ждет очень много всяких технических хлопот.

Я раньше не знала ничего про все это да и сейчас не особо вникаю. Но дело делается буквально у меня на глазах.

Что я могу рассказать из того, что успела увидеть? Стены здесь, например, и не стены вовсе, а холсты, натянутые на деревянный каркас. Потом их еще и разрисовывают. Такие конструкции называют задниками (а я раньше думала, что задники только у туфель бывают).

Задники легко передвигать по сцене с места на место. У некоторых для этого снизу приделаны колесики, а другие можно быстро поднять над сценой или опустить на прикрепленных тросах. Хотела бы я в доме из задников жить. Подвинул стенку гостиной, и комната становится больше или меньше, а то и вовсе толкнешь ее — и выходи себе во двор. И чтобы на все это, как и в театре, нужно было всего несколько секунд.

Когда выходишь на сцену, тебе обязательно напомнят: «За спину поглядывай!» Это не потому, конечно, что к тебе кто-то может сзади подкрасться.

Дело в том, что нужно постоянно отслеживать, что происходит у тебя за спиной, потому что стены то и дело двигаются. А в «Волшебнике из страны Оз» и вовсе есть такой момент, когда часть целого дома с неба опускается. Не настоящего, конечно, а из дерева и пенопластовых крашеных кирпичей, да только и под такой дом лучше не попадать.

А еще за спину нужно поглядывать, чтобы постоянно отслеживать все, что происходит на сцене.

Шон Барр объяснил нам, что каждый актер должен быть и наблюдательным зрителем. Из меня, конечно, актер так себе, но мне нравится знать, что вокруг происходит. И тайный разговор подслушать никогда не откажусь. Вот и выходит теперь, что я не нос в чужие дела сую, а, как говорит наш режиссер, проявляю наблюдательность. А раньше я думала, что наблюдатели — это те, кто всюду ходят с биноклем наперевес.

По мне, кстати, телескопы лучше.

Ужасно приятно глядеть ночью на звезды, особенно с улицы, и если при этом с тобой твоя собака.

Больше всего мне на этой неделе репетиций нравится смотреть, как Шон Барр бегает туда-сюда между фортепиано и своим местом на сцене. Весь пол мелками исчеркал — делает метки для нас.

Думаю, что кое-что он придумывает прямо на ходу, хотя и блокнот со сценарием у него есть. Я заметила, что его странички — прямо карты с виду, сплошь изрисованы стрелками.

Я очень надеюсь, что однажды что-нибудь из этого блокнота выпадет (только не очень важное и чтобы он не заметил) — потрясающий трофей будет для моего альбома.

Во время своих песен мы должны ходить между метками на полу. Немного спустя Женщина с бумагами (она помощница режиссера, ее зовут Харисе, но я все равно ее про себя называю Женщиной с бумагами) наклеивает поверх этих меловых меток кусочки скотча всех цветов радуги. Их так и называют — метки.

Мне это очень нравится, ведь меня тоже Джулия Маркс^[4] зовут.

Это просто совпадение, конечно, но какое!

Дойти до своего места называется «взять метку».

Будь у меня визитки, на них вот что было бы написано:

Не уверена, правда, можно ли на визитках писать девизы. У моих родителей на визитках ничего нет, кроме имен, но они на крупные компании работают, а я-то сама по себе.

А еще у меня на визитке будет какой-нибудь смешной рисунок. Пляшущий пес, например, или поющий ботинок. Такая визитка стала бы отличным дополнением моего альбома.

Может, попросить их в подарок на следующий день рождения? Понятия не имею, кому, кроме меня, они могут понадобиться, но нам же в школе то и дело говорят, что готовиться ко всему надо заранее.

Сегодня суббота, конец нашей первой недели репетиций.

Чтобы лучше всех нас видеть, Шон Барр забирается на стремянку, не переставая при этом пропевать все, что нужно. Фортепиано-то он, конечно, с собой туда не берет — мотив отбивает ладонями. Но перед тем, как начать, кричит:

— Громче, исполнители! Не думайте о музыке, горланьте от души!

Но мы, наверное, все равно слишком тихо поем, потому что спустя несколько минут он опять со своего насеста кричит:

— Не слышу!

Не шутит, это сразу видно.

Приходится поднапрячься и заголосить во все горло. По крайней мере, мы все изо всех сил стараемся.

Я почти визжу, так что никого больше не слышу, даже Олив. Она к тому же еще и кружится, как и все мы, потому что мы не только петь должны, но еще и танцевать при этом. Квинси с Ларри кружатся рядом быстрее всех — Квинси того и гляди своему партнеру руку выдернет из плеча.

Шон Барр смотрит сверху, не переставая хлопать, а потом случается беда.

Он, видимо, забыл, что сидит на лестнице, потому что просто делает шаг вперед и в следующий момент бухается на сцену.

Истошное пение мигом обрывается, все подбегают к Шону Барру, который извивается на досках сцены, как червяк, которого бросили на сухой асфальт.

Он изрыгает страшные проклятия. Олив велит мне прикрыть уши.

Я не слушаюсь.

А потом к Шону Барру подбегает Рэнди, и я слышу, как он говорит:

— Я однажды с крыши упал и сломал лодыжку! Вы тоже, наверное!

Я решаю не поправлять его — мол, не упал он с той крыши, а сам спрыгнул.

Родители мне много раз говорили, что поправлять кого-то, даже если он ошибся, невежливо, и чаще всего дело лишнее.

Я чувствую, что сейчас это точно лишнее.

Ларри убегает, чтобы вызвать врача. Женщина с бумагами спешит за ним. Олив с Квинси собирают нас и говорят, что нам надо выйти и подождать снаружи.

Мы выходим из театра, как при учебной пожарной тревоге. Никакой возни и толкотни.

Идем плечом к плечу со своими партнерами.

Все молчат. Я встаю справа от Олив. Все проходит так, как и должно. Мы с Олив выходим последними, чтобы убедиться, что в зале никого не осталось. Я не хочу бросать Шона Барра, но с ним остается Квинси, а Олив идет с детьми, чтобы никто ничего не натворил.

Спустя несколько минут мы видим, как на парковку въезжает «скорая помощь», и пара выбравшихся из нее медиков заходят в театр (мне кажется, двигаться они могли бы и побыстрее).

В руках у них чемоданчики типа тех, в которых рыбаки носят свои снасти, но внутри там, конечно, совсем другое.

Спустя несколько минут они возвращаются за носилками и снова идут в театр.

Когда медики опять появляются на улице, у них на носилках лежит Шон Барр. Его грудь и ноги перетянуты чем-то вроде автомобильных ремней безопасности.

Но он все равно поднимает одну руку и показывает нам большой палец, чтобы мы не волновались. А нам теперь до самого понедельника гадать, что он себе повредил. Я бы очень хотела в «скорую» попроситься и вместе с ними ехать в госпиталь, да только знаю, что мне никто не позволит — нечего и пытаться.

После отъезда «скорой» я вижу на асфальте упаковку от резиновых перчаток, которые натянул один из медиков, прежде чем входить в театр. На бумаге нарисована рука и написано: «СТЕРИЛЬНЫЕ ПЕРЧАТКИ», а чуть пониже, меленьким шрифтом: «Довольные клиенты более чем в ста странах по всему миру».

Интересно, что с учетом размера шрифта вряд ли даже тот, кому это может быть интересно, узнает о всемирном удовольствии от этих перчаток (о чем это они вообще?).

Это заявление кажется мне абсолютной бессмыслицей, и я сразу понимаю, что ему самое место в моем альбоме.

Рву пакет на две части и прячу кусок с надписью в рюкзак.

Репетиции сегодня, ясное дело, уже не будет.

Женщина с бумагами остается с нами, Олив же и Квинси с Ларри прощаются. Они ведь взрослые, так что и родителей им дожидаться не надо. Мне интересно поглядеть, как они станут управлять машиной, потому что сама я до педали газа, скорее всего, ногой не дотянулась бы, а мы с Олив одного роста.

А может, у нее специальное сиденье?

Или она как-то по-другому это делает?

А как тогда?

Но трое взрослых уходят вдоль по улице пешком, а детям только и остается, что ждать на солнышке под каменной стеной родителей да думать о том, что же стряслось с Шоном Барром.

Все-таки нам сразу надо было петь погромче — может, и не случилось бы всего этого.

Но я не люблю искать виноватых, так что ни себя, ни других гномов, что не смогли в полную силу показать голос, винить не стану.

А если уж все-таки искать причину, то я так скажу: опасное это дело — на лестницу лезть, когда ты такой взбудораженный.

⠀⠀