Коротышка

⠀⠀ 22 ⠀⠀

Теперь у меня по две репетиции в день, так что приходится менять уже и домашнее расписание. Мама ведь нас из театра забирает в свой перерыв, а он у нее только один.

Рэнди говорит, что может оставаться на вторую репетицию, так что папе или маме придется ездить в театр только один раз, но я на это говорю (причем громче, чем стоило):

— Нет! Шон Барр на репетиции посторонних не пускает, а ты гном.

От сказанного у меня почти сразу становится скверно на душе, особенно когда вижу, как Рэнди утыкается взглядом в ковер, будто увидел там что-то очень важное.

Я его обидела.

А ведь я ни о Рэнди, ни о маме и лишних поездках не думаю — только о себе.

Но я все равно не извиняюсь и не обещаю поспрашивать, можно ли Рэнди оставаться на вторую репетицию. Я хочу остаться там единственным ребенком, и хочу так сильно, что ради этого готова быть эгоисткой.

Я жду.

Мама молчит.

И Рэнди тоже.

Тогда я говорю, стараясь, чтобы это прозвучало помягче:

— Мам, я могу спросить Олив — может, она согласится меня отводить домой. Тогда тебе не нужно будет дважды ездить.

И я улыбаюсь, да так старательно растягиваю губы, что они почти что прилипают к зубам.

Есть несколько фотографий, где я так делаю, и видок, надо сказать, так себе. Надо будет потренироваться, чтобы выглядело слегка порасслабленней и натуральней.

Я пытаюсь мысленно воспользоваться теми инструментами, что дал нам Шон Барр, — высвободить чувства из самой своей серединки.

Вот только то, что сейчас застыло у меня на губах, называется чувством вины.

— Да уж, у нас в отделе сейчас самая горячая пора, так что я точно четыре раза в день с работы уезжать не смогу.

— Конечно, — говорю, — я постараюсь все устроить.

От маминого взгляда мне становится как-то совсем уж неуютно.

Она отлично умеет читать мои мысли, и под таким взглядом фальшивую улыбку никак не удержишь.

А потом у меня появляется новая мысль:

— Так ведь миссис Чан тоже, наверное, будет участвовать в спектакле. Вот с ней бы я домой и ездила.

Маме эта идея очень нравится.

— Она тоже играть будет?

Тут Рэнди поднимает глаза от ковра. Даже если он еще обижен, по нему уже не скажешь.

— Для гнома она слишком высокая, — говорит.

Я рассказываю о пробах на роль крылатой обезьяны и говорю, что, если повезет, она сделает большую часть костюмов, а еще миссис Чан отличный водитель, ну и, конечно, живет прямо на нашей улице.

Мама решает, что это отличный вариант.

— Может статься, — говорит, — что она по своим костюмным делам будет приезжать на репетицию пораньше — и вас смогла бы прихватывать. Папа тогда забирал бы Рэнди, а мне и вовсе никуда ехать не придется.

Вот оно классическое: «дай палец — откусят руку», ну, или «дашь сантиметр — готовь и километр». Хотя второе выражение тоже какой-то любитель преувеличивать выдумал. Если ты дашь кому-то лишнюю пару сантиметров, он у тебя никогда не попытается под шумок километр выпросить. Ну вот не хватает, например, какой-нибудь девочке нескольких сантиметров бечевки, чтобы на посылке завязать бант. А продавец говорит: «Еще несколько сантиметров надо? Да пожалуйста». И тут девочка: «Да мне вообще-то километр нужен».

Кому вообще может понадобиться бечевка в километр длиной?

В любом случае я не стану просить миссис Чан возить нас еще и на репетицию, а пока что просто киваю — мол, дальше видно будет.

А потом поднимаюсь к себе в комнату, чтобы посидеть с альбомом. Я принесла от миссис Чан белые утиные перья и хочу приклеить их на отдельную страницу.

Чуть позже спускаюсь на кухню и съедаю восемь абрикосов.

Теперь живот наверняка разболится, да только ничего тут не поделаешь — при виде абрикосов я попросту теряю голову. Лучший фрукт на свете. Хорошо хоть они бывают только летом, а то бы меня совесть весь год напролет мучила, как сейчас, потому что я слопала в одиночку всю миску и никому не оставила.

А на бутерброд, который приготовила мама, сил уже не остается, так что я с радостью отдаю его Рэнди — он свой съел и хочет еще. Хоть ругать не будут, что не доедаю и перевожу пищу. Для нашей мамы нет хуже преступления.

Нет, ну убийство явно будет похуже, но мама, я думаю, небрежное отношение к еде считает первой ступенькой к убийству.

Спустя два часа она возвращается с работы, чтобы отвезти нас на репетицию. Мама, конечно, замечает, что все абрикосы исчезли, но наверняка думает, что мы с Рэнди съели по четыре штуки каждый. А я молчу.

Попав в театр, я почти сразу забываю, что собиралась просить миссис Чан возить меня домой с репетиции. Олив уже тут, и она без конца озирается по сторонам.

Наверное, ищет Джанни.

Но его сегодня в театре нет — по крайней мере, на сцене.

Когда репетицию проводит Шон Барр, время всегда летит стремительно — он не дает нам сидеть на месте и постоянно сыплет полезные подсказки.

Когда он говорит, все смотрят в оба. Мы — как утки, которые замирают при хлопках миссис Чан. Тоже отлично знаем, кто тут главный.

Сегодня миссис Чан должна прийти на примерку.

А Рэнди отвезут домой родители парня по имени Джин. Он обо всем договорился сам, так что мне волноваться не о чем. Хотя я и не начинала. Я только надеюсь, что Рэнди не решит, будто мне на него наплевать, потому что это не так. Просто я не умею одновременно удерживать в голове уйму событий, включая и то, когда и с кем он собирается ехать домой.

Вполне возможно, что мать из меня получится скверная. Чтобы быть родителем, надо одновременно держать в голове множество всего. Во всяком случае, так мама говорила папе, когда он забыл забрать Тима с вечера Союза молодых христиан.

Мы с Олив сидим на краю сцены и болтаем ногами. Роста мы с ней одного, но ноги у меня длиннее.

Олив, наверное, думает как раз о росте, потому что вдруг говорит:

— Не забывай, Шарлотта Бронте была ростом всего метр сорок пять.^[11]

— Не забуду, — говорю.

И решаю не добавлять: «А кто это?»

В школе у нас есть много девочек, которых зовут Шарлотта, но ни одной Бронте я что-то не припомню. Но все равно говорю с серьезным видом:

— Шарлотта Бронте никому не позволяла на себе ездить.

К счастью, Олив меняет тему:

— А в королеве Виктории тоже и полутора метров не было.

Я киваю. Про королеву Викторию я слыхала, но знать о ней ничего не знаю.

Олив говорит с сочным британским акцентом:

— Что-то мы не веселы.

Я подхватываю:

— Да, не веселы.

Олив хихикает.

А я повторяю «что-то мы не веселы», пытаясь скопировать ее акцент, и даже удивляюсь тому, как хорошо получается.

Олив говорит:

— А ты отличный имитатор! Это ж настоящий талант! Поработала бы над ним.

Раньше я и не думала об этом как о чем-то выдающемся, хотя бабушка Рукавичка всегда смеется, когда я изображаю голоса братьев. То, что Олив считает это чем-то замечательным, просто чудесно, потому что я ведь до сих пор не отыскала своего подлинного таланта.

Я все еще болтаю ногами, когда дверь черного входа распахивается и входит миссис Чан. Она не только в костюме крылатой обезьяны, но и в гриме, причем настолько правдоподобном, что я даже не сразу ее узнаю. На лице миссис Чан что-то вроде маски, так что узнать ее можно только по глазам, а рот, нос и все-все остальное принадлежит самой настоящей обезьяне.

Я молча таращу глаза.

Олив тоже.

А потом слышу:

— Привет, Джулия. Привет, Олив.

Самое же удивительное, что чем ближе она к нам подходит, тем больше становится похожа на обезьяну.

— Миссис Чан! — испуганно вскрикиваю я. — Даже страшно!

— Для того и делалось, — откликается она.

Я спрашиваю:

— Как вы такую морду сделали?

— Мне друг помог, Стен. Это поролон с латексом. Он как-то работал в парке развлечений «Нотте Берри Фарм» в Калифорнии, помогал на Хеллоуин мероприятия организовывать.

Я понятия не имею, о чем это она, но все равно важно киваю и говорю:

— Стен силен.

— С новыми материалами, — она добавляет, — должно получиться еще лучше. Эту он сделал из того, что в гараже завалялось.

Мне становится интересно, где живет этот самый Стен и как выглядит изнутри его гараж. А еще — сможет ли Стен и мне сделать такую же маску, ведь я тоже обезьяна.

Интересно как!

Миссис Чан усаживается рядом со мной на складной стул, и тут же появляется Джанни. В руках у него подвесы. Сзади идет один из помощников — его, кажется, зовут Пинат. У него на плече покачивается какой-то скрученный матрас, длинный, как бревно. Пинат опускает его на пол и раскатывает. Выглядит как отличное местечко, чтобы вздремнуть.

При появлении Джанни Олив тут же поднимается.

Я делаю то же, ведь она — мой наставник.

— Приветик, Джанни, — говорит она, а сама задорно так улыбается.

И я очень похожим голосом повторяю:

— Приветик, Джанни!

Услышав это, Джанни смеется, а миссис Чан улыбается. Олив оборачивается и смотрит на меня как-то не слишком ласково. Потом шепчет:

— Не копируй меня.

Еще минуту назад это было талантом, а теперь уже будто что-то плохое.

А я ни за что на свете не хочу расстроить Олив. Подхожу к миссис Чан и говорю своим обычным голосом:

— Вы готовы поработать на стропе?

Тут все сразу вспоминают, для чего пришли, и разом забывают о моем мастерстве копирования чужих голосов.

Я вижу, что Олив меня простила — ну или просто очень рада, что Джанни пришел.

А он подходит к миссис Чан и говорит:

— Грим у вас, конечно, первоклассный.

Она кивает:

— Это Стен. Он профессионал.

— Не сомневаюсь!

А потом из-за кулис осторожными шажками выходит Шон Барр.

— Вижу, — говорит, — наши ряды пополнились опытными исполнителями!

Это он про миссис Чан.

Он еще не уверен, сможет ли она играть, но, думаю, костюм с гримом говорят сами за себя. Шон Барр подходит ближе, он похож на переваливающегося с боку на бок пингвина.

— У меня тут была производственная травма, теперь лечусь. Оттого и походка такая. Меня зовут Шон Барр. Рад познакомиться.

Миссис Чан протягивает ему руку, которую облегает что-то вроде серой перчатки до самого плеча, выше которого начинается мех. Шон Барр руку ей не пожимает, а наклоняется и легко касается пальцев миссис Чан губами.

Это совсем не тот Шон Барр, которого я знаю.

Она говорит:

— Ян Чан, приятно познакомиться.

— Приятно и мне, — откликается Шон Барр.

Глядя на миссис Чан в костюме крылатой обезьяны, в жизни не угадаешь, сколько ей лет. Может, она специально так пришла, чтобы сразу снять все вопросы о возрасте и дискриминации.

Похоже, знакомство у них началось хорошо.

А потом Джанни помогает миссис Чан натянуть один из подвесов. Подходят два других специалиста по стропам, и вскоре миссис Чан поднимают в воздух над тем, что, как я теперь знаю, называется «страховочный мат».

Никто не хочет рисковать.

Бабушка Рукавичка не раз говорила, что соперничество хорошо, например, в пинг-понге или хоккее, а вообще в жизни лучше без него. А как-то еще добавила, что те взрослые, которые постоянно стремятся с кем-то соревноваться, просто тупицы. Хотя и дети, говорит, тоже могут чересчур уж увлекаться соперничеством (ну и тупицами быть).

Когда очень хочешь чего-то для себя, то так же сильно хочется, чтобы вместе с тобой это желанное заполучили и другие.

Я смотрю на миссис Чан и надеюсь, что у нее все получится. Но когда она поднимается в воздух, я испытываю странное чувство.

Я думаю, оно пришло из пещерных времен, когда острых камней для орудий на всех не хватало, и приходилось соперничать, чтобы выжить. Со временем люди перебрались в хижины, а потом в квартиры, но инстинкт этот в нас живет до сих пор.

Очень скоро мы понимаем, что миссис Чан очень даже годится на роль крылатой обезьяны.

Я, правда, не сказала бы, что она держится в воздухе заметно лучше меня или Олив.

Но только я не хочу с ней соперничать, так что и оценивать лучше не буду. Скажу только, что ей не надо учиться приземлениям точно в указанное место, а я еще только работаю над этим.

Шон Барр сияет, когда миссис Чан соглашается сделать костюмы крылатых обезьян и участвовать в постановке. Остальные обезьяны, которые пока еще в Кливленде, уже прислали свои мерки, так что она сделает костюмы и для них.

Вскоре мы с ней уже едем домой. Я думала, что при всех необычностях миссис Чан и машина у нее будет особенной, но это самый обыкновенный серебристый автомобиль с серыми сиденьями.

Но зато ужасно весело сидеть в машине с человеком в костюме крылатой обезьяны. На светофорах люди машут нам и бибикают. У меня такое чувство, будто я оказалась на параде рядом с какой-нибудь звездой родео или той девушкой из нашего городка, которая занимается бегом на дальние дистанции и сумела дойти до Олимпийских игр. Я получаю свою долю предназначенных соседу улыбок и чувствую себя просто замечательно.

Но дома мне становится грустно, что я лишила Рэнди таких ярких переживаний, ведь ему это все тоже ужасно понравилось бы. Хотя он сейчас только и делает, что болтает про своего нового друга Джина. При этом у них, кажется, и общего-то ничего не было, пока сегодня мама Джина не отвезла Рэнди домой. Они просмеялись всю дорогу и даже заехали в «Ферму Берти» за клубничным молочным коктейлем.

Все в этом мире взаимосвязано. Я ведь вовсе не пыталась найти Рэнди нового друга — просто вела себя эгоистично, но в итоге все вышло так, как вышло.

Теперь миссис Чан будет возить меня домой после репетиций, а Рэнди до конца лета станет ездить с Джином.

Я далека от мысли, что можно добиться чего-то хорошего, если будешь думать только о себе, но сегодня все именно так и вышло.

Мама возвращается с работы очень довольной, потому что ей не пришлось никуда отлучаться и она успела сделать все свои дела. А папа решил устроить нам сюрприз и по пути с работы заехал в «Итальянскую кухню Нэнси и Дэна» за пиццей. Мы ее редко едим, потому что стараемся покупать только здоровую пищу.

К сожалению.

Будь я главной, мы бы ели пиццу с утра до вечера.

А Рамон любил доедать хрустящие краешки, так что и он в этом со мной согласился бы.

Я так устала за день, что ухожу спать рано. Даже зубы решаю не чистить, хоть это и негигиенично.

И все же, несмотря на все хорошее — что миссис Чан будет в нашем шоу, что Рэнди нашел нового друга, а папа купил пиццу с фрикадельками и пепперони, — едва оказавшись под одеялом, я сразу же начинаю тосковать по Рамону. Как же он любил поспать! Едва семь пробьет, и он сразу на боковую.

Папа как-то сказал, что отдать ненужную вещь — это вовсе не великодушие. А вот если она тебе нравится — совсем другое дело. Ну, например, когда ты свой сэндвич с тунцом не хочешь есть и на школьном завтраке отдаешь его соседу, не надо себя после этого считать щедрым и великодушным.

Может, тебя вообще воротит от одного только запаха тунца.

Но если ты отдашь Другу свой любимый шоколадный батончик, который точно ему понравится, ты и правда что-то оторвал от самого сердца.

Папа сказал еще, что самое ценное, что можно отдать, это время. У него вечно полно дел — поэтому, может, и сказал. Хотя я о том же спросила еще у Олив, и она сказала, что чем старше становишься, тем сильнее понимаешь, как это верно. Это, наверное, потому, что времени остается все меньше, а значит, и ценишь его больше.

А еще всем очень нравятся деньги, и, если их раздавать, мигом прослывешь щедрым и великодушным.

Правда, если у тебя их столько, что отданного и не заметишь, — тогда, наверное, это ты уже пускаешь пыль в глаза.

Я буду по-настоящему великодушной, если смогу отказаться от деревянной фигурки Рамона. Ну или его ошейника.

Закрываю глаза и, уже засыпая, чувствую под боком деревянного Рамона, который вдруг начинает превращаться в живого — да еще на подвесе.

Нас обоих поднимают над кроватью тянущиеся из окна металлические стропы. Оказывается, они крепятся к звездам — это становится ясно, когда мы начинаем подниматься все выше в темно-голубое ночное небо. И вот уже мы с Рамоном несемся по небу над расстилающимся внизу городком.

Смотрим вниз и видим улицы, кроны деревьев и пятнышки света от вывесок и окон.

Проносимся над «Бухтой», что выстроили в середине прошлого века в стиле модерн, и ее светящимся зеленым бассейном.

Мы парим на невидимых крыльях, мы несемся вдаль без малейшего усилия.

Точно то же чувствуешь, когда любишь кого-то или что-то всей душой.

А потом я открываю глаза и вижу падающие из окна лучи утреннего света. Подушка от них совсем теплая.

Деревянная фигурка Рамона и его ошейник на тумбочке, где им и полагается быть.

Наверное, папа с мамой заходили поцеловать меня перед сном и навели порядок.

⠀⠀