Коротышка

⠀⠀ 19 ⠀⠀

Сперва я и правда решила, что рассказывать нашему режиссеру про нового семидесятишестилетнего члена труппы предстоит мне одной.

Да только это оказалась шуткой. К Шону Барру мы поедем все вместе. Это куда как интереснее, чем визит к миссис Чан! Я еду по делу с двумя взрослыми!

Но без разрешения родителей тут никак.

Я иду в дом. Мама по-прежнему говорит по телефону про какие-то декоративные камни и засухоустойчивые растения. Короткий кивок — вот и весь ответ на листок бумаги, который я вешаю прямо перед ней на шкаф.

Там написано:

Я уезжаю со своими друзьями Олив и Джанни к нашему режиссеру. Потом позвоню.

Я почти уверена, что реакция была бы точно такой же, напиши я что-нибудь вроде:

"Я уезжаю на Северный полюс. Вернусь к ужину".

Пожалуй, и Рэнди можно было бы с собой взять, но он смотрит черно-белый фильм про пиратов, так что я решаю не мешать.

К тому же я хочу быть единственным ребенком в этом приключении. Вспомнив о салфетке, вытаскиваю ее из носка, бросаю на свою кровать и выбегаю на улицу.

Когда я подхожу к пикапу, Джанни с Олив весело болтают. Джанни включил радио, а Олив рассказывает ему какую-то историю, в которой есть скейтборд, попугай и пирог с лимонным безе. Жаль, что я пропустила начало, потому что Джанни явно очень интересно, да к тому же я такие пироги люблю.

Я залезаю на переднее сиденье, и Олив пододвигается поближе к Джанни, как будто хочет освободить местечко для меня. Вот только мне столько точно не нужно. Похоже, она просто хочет оказаться поближе к Джанни. При этом она спокойно удерживается на своей сумочке. Меня такая ловкость впечатляет, но я молчу.

— Ну что, Малышка? — спрашивает Джанни. — В путь?

— Ага, — говорю. — Мама занята своим учетом. Конец месяца не самое веселое времечко, когда ты зарабатываешь на жизнь продажами брусчатки.

Джанни это нравится, потому что он говорит:

— А ты мудра не по годам.

И тут Олив говорит будто из динамика:

— Убедитесь, пожалуйста, что ваши ремни безопасности пристегнуты и надежно закреплены на талии.

Точь-в-точь стюардесса!

Я подхватываю:

— Мои ремни пристегнуты, а столик и спинка кресла приведены в вертикальное положение.

Год назад я летала самолетом на семейную встречу в доме тети Вив и дяди Шермана. Они живут в Солт-Лейк-Сити. Я еще, помню, расстроилась, что нигде в тех краях Пеппер-Лейк-Сити не оказалось^[7].

Ну а Джанни теперь наш пилот, и он говорит:

— Взлет разрешаю.

Он жмет на газ, причем явно сильнее обычного, потому что пикап буквально срывается с места. Вряд ли это опасно, но все же я рада, что мама занята телефоном и нас не видит.

Спустя несколько мгновений Джанни включает радио на полную. Этой песни я не знаю, но почти сразу гремит куплет — целый хор истошно скандирует: «Раз-два-три, ты на нас посмотри — мы очень круты, как ни крути!»

Хоть они и музыканты, но урок физкультуры тоже запросто смогли бы провести.

Песня странным образом захватывает нас, и мы все трое начинаем выкрикивать припев:

— Раз-два-три, ты на нас посмотри — мы очень круты, как ни крути!

Всегда удивлялась тому, насколько цепляющей может оказаться самая простенькая песня. Мама с папой часто включают одну такую из стареньких, называется «Да будет так». Кажется, здорово их успокаивает.

Может, весь фокус в том, что любая большая и захватывающая идея по сути та же маленькая и простая, только надо уметь подать ее правильно?

Я бы эту теорию обдумала хорошенько, но сейчас для этого не время, потому что мы все втроем распеваем в голос: «Раз-два-три, ты на нас посмотри — мы очень круты, как ни крути!» Не хочу голову забивать мыслями, слишком уж мне весело.

В уголке зеркала заднего вида я замечаю отражение Олив, и, кажется, я в жизни еще не видела никого настолько счастливого. Песня заканчивается, и мы поскорее выключаем радио, чтобы можно было дальше распевать припев. Выучить-то его проще простого — там всего дюжина слов. Однако и это дело понемногу начинает надоедать, но тут Джанни останавливает пикап перед мотелем на Одиннадцатой улице.

Я мимо этого места миллион раз, наверное, проезжала, но сейчас обращаю на него внимание впервые. На желтой деревянной вывеске у входа серыми квадратными буквами выведено: «Мотель "Бухта "».

Интересное название, особенно если учесть, что никакого моря в окрестностях нашего города отродясь не бывало. Мы почти в ста километрах от побережья, а в самом городе только и есть что речка да искусственное озеро. И никаких бухт. Может, это у хозяина такая фамилия? Я знавала одну женщину, которая работала в библиотеке, ее Сьюзан Бухт звали. Очень доброй была. Или, может, это лошадь так копытами топает — бухт-бухт-бухт… Или нет?

Лошадей я боюсь вообще-то. Мне мама как-то рассказала, что в детстве ее подругу, Ди Ди Эдисон, злой жеребец прямо в голову лягнул.

— Мотель «Бухта»? — говорю. — Здесь Шон Барр остановился?

— Это хороший мотель, с пансионом. Мы тут все живем, — говорит Джанни. Наверное, они в моем голосе услышали разочарование.

С каким таким пансионом, думаю, — старички тут, что ли, живут? Но спрашивать не стала, потому что рассматриваю здание.

«Бухта» эта похожа на маленькую букву «п». Всего два этажа, на обоих номера, а посреди двора круглый бассейн. Причем вода в нем зеленая — то ли специально, то ли фильтры со стенками давно не чистили. Но когда я подхожу ближе, то вижу, что все бортики украшены рядами крошечных изумрудных стекляшек и чуть ли не светятся от этого. Красота!

Дети бассейны любят. Я на воду как взглянула, так и оторваться не могу. Хочу Олив за руку потянуть, но ее возможность искупаться не особо интересует. Она сам мотель рассматривает, а потом говорит:

— Роскошь какая, прямо модерном веет, середина прошлого века!

Середина прошлого века очень давно была — тогда, видно, его и построили. Я в ответ на ее слова согласно киваю. Вот только ни аппарата с газировкой здесь нет, ни надувных игрушек в бассейне. Да и людей что-то не видать.

Зато слышно, как где-то работает телевизор и жужжит пылесос.

Прямо перед нами ресепшен, но за стойкой никого нет. Дальше прачечная со стиральной машиной и сушилкой, которая как раз работает. А перед ней на длинном столе — большущая груда одежды. Так лежит, не сложенная. А на самой вершине этой кучи чьи-то трусы. Неловко, конечно.

У нас дома если сухое белье из машинки вытащил, изволь его сложить. Потому-то я к стиралке с сушкой лишний раз стараюсь не подходить.

Я до сегодняшнего дня в мотелях бывала только вместе со всей семьей. Большие такие здания с огромными парковками, длинные коридоры с коврами, автоматы со льдом на каждом этаже и работники за компьютерами в фойе. Там еще обычно музыка играет, и стоят стойки с картами и рекламой всяких местных развлечений.

Джанни идет прямо во внутренний дворик, который хоть и выложен плиткой, но не так, как я привыкла. Плитка не обычная, красная, а горчичного цвета, и положена наискосок. Интересно смотрится.

Джанни останавливается у двери с номером семь и стучит.

Никто не откликается, так что Джанни стучит еще раз, погромче.

— Кто там? — раздается голос Шона Барра.

— Это Джанни. Со мной еще Олив и Малышка.

И тут я вдруг думаю, что лучше бы он меня Джулией назвал. Тогда я с остальными была бы вроде как на равных.

Мы снова слышим Шона Барра:

— И зачем ты их сюда привел?

Голос у него усталый и не очень-то дружелюбный. Не понял, наверное, что мы стоим и все слышим.

Джанни оглядывается на нас и пожимает плечами. Потом снова к закрытой двери поворачивается:

— Можно войти? Мы с костюмером встречались, и теперь с вами поговорить надо.

Шон Барр говорит что-то, но так быстро, что я не могу разобрать. Будто несколько слов в одно слились. Наконец мы слышим:

— Заходите.

Джанни поворачивает ручку и толкает дверь.

Вдоль стены комнаты Шона Барра тянется вереница маленьких круглых окошек, совсем как на корабле. Я тут же понимаю, что хочу к себе в комнату такое же. Из круглого окна на мир как-то сосредоточеннее смотрится.

От окон я перевожу глаза на комнату, чтобы хорошенько ее разглядеть — и первое, что вижу, это книги. Тут их целые груды.

Я рада, что Шон Барр любит читать. Бабушка Рукавичка говорит, что интересного человека видно по обложкам — и это она не про одежду.

У меня самой книг в комнате немало, но большую часть из них я не прочла. Это все подарки. Выходит, я не слишком интересный человек. Хотя, если у тебя интересная бабушка и такие же родители, ты и сам, наверное, не безнадежен.

Шон Барр в этом городе даже не живет, а все равно привез с собой уйму книг — толстых, в твердых обложках, и потоньше (это, наверное, пьесы). У стены стоит хлипкий столик с компьютером, а под ним — маленький урчащий холодильничек. Дальше — раковина металлическая и электрочайник с вилкой в розетке. А рядом с изящными чашечками и блюдцами на этом же столике стоит один из тех пластмассовых медвежат, в которых продают мед. Мне такие очень нравятся.

Но самое интересное я обнаруживаю в углу. Это чемодан из великолепной кожи с медными застежками и вычурной ручкой. По его центру проходит толстая кожаная лента, а углы укреплены причудливой строчкой. Тут я не удерживаюсь и говорю:

— В жизни не видела чемодана красивее.

Шон Барр лежит на кровати, но не навзничь. Чуть наклоняется, чтобы взглянуть между Олив и Джанни, и говорит:

— Это «Свейн Эдени Бригг лакшери транк».

— О!

— Из Англии.

Я киваю. Больше никогда этих слов не вспомню. А чемодан никогда не забуду.

Шон Барр полулежит, опершись спиной на подушки. На нем спортивные штаны персикового цвета и белая рубашка, а на носу очки. Вот только рубашка расстегнута, и я впервые замечаю, что у него есть небольшое брюшко. А кожа загорелая, так что, наверное, он время от времени загорает у местного бассейна. На груди — треугольник волос, похожих на белые вьющиеся проводки.

— Похоже, у нас проблемы, — говорит он. — Вон какой вы делегацией заявились. Значит, что-то не так.

Джанни смотрит на Олив, на меня и говорит:

— Мы виделись с костюмером. Она невероятно талантливая и готова сделать для нас столько костюмов, сколько понадобится.

— Что ты говоришь! — Шон Барр оживляется и смотрит поверх своих очков.

Никогда этого выражения не понимала — Джанни сказал то, что сказал, так зачем переспрашивать?

Я жду. А Джанни продолжает:

— И еще одна хорошая новость — она в деньгах не слишком заинтересована.

Теперь Шон Барр его уже прямо-таки ест глазами. Приподнялся на своих подушках, но потом, видно, ему новая мысль в голову пришла:

— Но если бы все было хорошо, вы бы сейчас не стояли с такими лицами.

Все точно так, как он говорит на репетиции: «Наши тела способны выразить свои чувства без всяких слов».

Олив делает к нему шаг:

— Она тоже хочет в постановке участвовать.

— Кто? — Шон Барр переводит взгляд на Олив.

— Миссис Чан, — говорит Джанни.

— Костюмер, — уточняет Олив.

— Моя соседка! — это уже я спешу добавить.

Шон Барр на миг замирает и переспрашивает:

— Костюмерша хочет участвовать в спектакле? Только не говорите, что она на роль Дороти глаз положила! У нас с Джиллиан Моффат контракт!

— Нет-нет, — говорю я, — не Дороти. Миссис Чан даже никаких слов не просит.

Шон Барр улыбается, в глазах у него появляется искорка, и он восклицает:

— Отлично! У нас в сценах с Изумрудным городом уйма места есть, туда кого угодно можно поставить. В хор ее определим. Вообще не вопрос!

— Не получится, — говорит Джанни.

— Она летучей обезьяной хочет быть, — добавляет Олив.

Шон Барр перестает улыбаться, а на лбу у него появляются складки.

— Ладно, Джанни, — говорит он, чуть помолчав, — ты у нас по этим делам спец. Она потянет? Сможет со стропами работать? Что не так? Слишком тяжелая, что ли?

Джанни вертит головой:

— Да нет, тут не в весе проблема.

Шон Барр начинает злиться и повышает голос:

— Так в чем тогда?

Тут уж я от дверей голос подаю:

— Ей семьдесят шесть! Совсем старушка!

Все трое ко мне повернулись и смотрят.

И я добавляю:

— Но она в отличной форме! А еще очень хорошая. Очень-очень!

У Шона Барра аж очки с носа соскочили. И сам он изменился. Теперь он уже в одной лодке с нами, потому что все знает.

— А мне семьдесят семь, — говорит.

Живительно! Я, конечно, знала, что он старый, но чтоб настолько!

Наверное, после какого-то возраста ты уже просто старый, а точная цифра значения больше не имеет.

Шон Барр молчит. Ему есть о чем подумать, особенно с учетом того, что они с миссис Чан почти ровесники. Я замечаю, что лицо у него налилось краской.

— Не годится она в летучие обезьяны.

— Вы же даже еще ее не видели, — возражает Олив.

Шон Барр уставился на Олив и говорит:

— И не собираюсь.

Такие его слова Олив явно задевают, она прямо-таки встрепенулась:

— Это дискриминация! Я каждый день с таким сталкиваюсь, все только и делают, что на меня свысока смотрят! Это называется хайтизм^[8]!

Разве есть такое слово? Я хоть примерно и понимаю, что оно значит, но только впервые слышу.

Шон Барр поднимает руку, останавливая ее:

— Нет тут никакой дискриминации.

Олив делает глубокий вдох:

— Нет, дайте я докажу.

И этого я тоже не понимаю. Доказывают обычно теоремы на геометрии. Хотя, может, я не расслышала, и Олив сказала «я доскажу»? Тогда все ясно — хочет свои слова до конца сказать, как роль на сцене, и чтобы ее не прерывали.

Может, об этом речь?

Не знаю. Но и выяснять это сейчас явно не стоит.

Олив с лёту доказывает (или досказывает):

— Раз есть предвзятость, значит, есть и дискриминация!

Тут уж я не выдерживаю:

— А предвзятость — это что?

Она резко поворачивается ко мне. По лицу вижу, что она рада моему вопросу:

— Это когда люди заранее составляют себе мнение о чем-то и действуют, исходя из него.

Не сказать, чтобы я поняла, но все равно внимательно слушаю. Одно ясно — Олив за словом в карман не лезет и речи умеет произносить хорошо.

Да еще эти сандалии высоченные. Правда, у меня при взгляде на них возникает такое чувство, будто Олив того и гляди потеряет равновесие и шлепнется на пол. Это как смотреть на гоночные машины, которые носятся по трассе, словно сумасшедшие, — волей-неволей начинаешь ждать, когда какая-нибудь из них на повороте врежется в стену.

Я такое по телевизору смотреть не люблю, а вот Тиму нравится.

Голос Олив звенит от эмоций:

— Когда люди на меня смотрят, то они сначала видят коротышку, которая ниже их, а уже потом только замечают, что я женщина и цветная.

Тут она, конечно, права. Я сама, когда мы встретились, первым делом ее рост оценила — подумала еще, что она ребенок.

Но вот то, что она цветная, я до сегодняшнего дня даже не подозревала.

Теперь приглядываюсь. А ведь и правда, волосы черные-пречерные и кожа смуглая. Я раньше думала, что это просто сильный загар.

Я пытаюсь вспомнить фамилию Олив, но не могу. Наверное, мне и правда ее рост заслонил все остальное. И какой же она, интересно, расы? Латинской? Может, из индейцев? Индия? Филиппины?

Одно я знаю точно — детективом мне, когда вырасту, не бывать. Слишком многого не замечаю.

А Олив тем временем опять начинает говорить:

— Когда я сегодня встретилась с Ян Чан, то прежде всего увидела очень живую и интересную женщину. Возраст там вообще ни при чем. Я уверена, что ее стоит пригласить на прослушивание.

Шону Барру, похоже, все это надоело. Он пока не кричит, но уже на грани.

— Ты закончила? — спрашивает.

— Пожалуй, — кивает Олив.

— Тогда сядь. — Голос Шона Барра было бы слышно во всех концах нашей здоровенной школьной столовой.

Олив делает несколько шагов к единственному стулу с гнутыми ножками возле окна и опускается на него. Джанни подходит к ней поближе, и это очень славный способ поддержать человека. А уж ей-то как приятно, наверное, наконец усесться.

— Я с тобой согласен, — начинает говорить Шон Барр. — Мир полон предрассудков и живет во власти частных мнений и суждений, которые со временем превращаются в неписаные законы. Вот потому-то мы и занимаемся театром. Мы помогаем людям по-новому взглянуть друг на друга и на самих себя.

Я опять забываюсь и вслух говорю:

— А я этого не знала.

Джанни опускает лицо, и я вижу, что он старается сдержать улыбку. Но я же серьезно говорю, а не шучу!

Но Шон Барр меня не слышит — слишком занят своими мыслями. Голос звенит, словно инструмент в руках у музыканта, и заполняет всю комнату:

— Вот поэтому мы и творим искусство.

У меня после школьного курса «Искусство оригами» это слово связано только с вырезанием и бумажным конструированием (хотя разве можно поделку из листа бумаги называть «конструкцией»?).

А благодаря «Искусству лепки» — со здоровенными комами глины, которые нам выдавали в школе, чтобы мы слепили из них что-нибудь. Потом эти поделки отправлялись в супергорячую печь, а на следующем уроке, неделю спустя, их можно было забрать. Результат всегда оказывался гораздо хуже, чем я себе представляла, потому что за неделю можно невесть что успеть навоображать про свою поделку.

В общем, искусство для меня — это только когда руками что-то делаешь.

Выходит, я ошибалась.

Шон Барр смотрит прямо на меня и говорит:

— Художники, поэты и артисты призывают нас сосредоточиться на том, что мы видим, слышим и осязаем. Притом они прекрасно знают и про предвзятость, и про дискриминацию. Для борьбы со всем этим они и встают по утрам из своих постелей.

Но это еще не все.

— Я всю свою жизнь, каждый божий день, борюсь с дискриминацией. Мне незачем объяснять, каково это — чувствовать себя не таким, как все. И дискриминация по возрасту — последняя из тех, на которые я напарывался в жизни. Неужели ты думаешь, что мне не довелось с ней столкнуться, когда я решил приехать сюда, в этот городок, на целых семь недель, чтобы ставить наше шоу?

Порой, когда человек говорит что-то явно очень важное (пускай ты даже сказанного и не понял), не остается ничего другого, кроме как дать ему понять, что его услышали.

Я начинаю хлопать.

Думала, что Олив с Джанни ко мне присоединятся, но они не стали.

Олив только плечами пожала.

Джанни поворачивается к Шону Барру и говорит:

— Мы пригласим миссис Чан на пробы. Если сможет выдержать подъем в подвесе, включаем ее в труппу. Костюм для себя она уже сделала.

Тут у Шона Барра появляется еще одна важная мысль, и он говорит Джанни:

— Убедись, что у нее с сердцем нет проблем.

У Рамона были, поэтому он на папино кресло тогда и залез. Ему инстинкт подсказал забраться в безопасное место перед тем, как случится что-то плохое.

Надеюсь, что, если у миссис Чан были бы проблемы с сердцем, она бы об этом знала. Подвес в пяти метрах над сценой никак не назовешь безопасным местом.

Шон Барр отворачивается к одному из круглых окон и замирает. Волнуется, наверное, представляя, как семидесятишестилетняя женщина будет летать над сценой. Он поднимает книгу, которую читал, и я вижу обложку — «Джо Тернер пришел и ушел».

Никогда про такую не слышала. А написал ее Август Уилсон.

И тут мне вдруг становится ужасно жаль, что родители меня назвали Джулией, а не Августой. Отличное же имя.

Но я родилась в феврале, и дотянуться до августа им воображения не хватило.^[9] Хорошо хоть Февралией не назвали. Такое имя быстро сокращается до прозвища, и звали бы меня тогда просто Фев.

Думаю, человек с таким именем может оказаться большим вруном.

Мы быстро прощаемся с Шоном Барром и выходим в солнечный полдень. Солнце как будто стало светить еще ярче, наверное, потому, что в номере у нашего режиссера царил полумрак. А может, еще и потому, что мы узнали что-то новое, и теперь нашим взглядам открыто больше.

Я не очень понимаю, что именно только что произошло, но петь «раз-два-три, ты на нас посмотри — мы очень круты, как ни крути» почему-то не хочется.

У нас теперь другое настроение. Мы сами стали другими. Может, каждый сейчас по-своему раздумывает об искусстве.

Я смотрю на здание мотеля, и у меня возникает такое чувство, будто оно сложено из кирпича, а изнутри до самых краев заполнено разными мыслями и идеями. Это, наверное, потому что я знаю про Шона Барра, который там внутри со всеми своими книгами и пьесами, и еще про Джанни — он ведь тоже живет там со своими штуками, благодаря которым люди могут летать.

Когда мы подходим к пикапу, Джанни распахивает перед Олив дверь. Раньше он такого не делал. А она закидывает свою сумку внутрь и на этот раз ничего не скрывает, а просто берет и садится сверху.

И тут я понимаю, что ничего не прихватила для своего альбома на память о мотеле «Бухта», а я очень хочу запомнить этот день.

— Стойте, — говорю, — я кое-что забыла.

Выпрыгиваю из машины и бегу обратно во внутренний дворик. Озираюсь и вижу, что на ресепшене мотеля по-прежнему пусто, так что не у кого попросить открытку или фирменный листок. А дверь в прачечную распахнута настежь, так что я туда и иду.

И тут кое-что нашлось. На донышке перевернутого голубого ведра лежит спичечный коробок, а на нем написано:

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ Гриль-бар «Желтый кирпич»

А когда переворачиваю коробок, то оказывается, что этот гриль-бар ого-го как далеко отсюда — аж в Канзасе!

Это как какой-то знак свыше. Даже знамение. Ну или просто невероятное совпадение с нашим «Волшебником из страны Оз». Я беру коробок, сую в карман и бегу к пикапу.

Олив с Джанни я про свою находку ничего не рассказываю. В маленьких секретах нет ничего плохого.

Но когда я наконец усаживаюсь, то чувствую, что и у них, кажется, появился какой-то свой секрет. Негромко между собой разговаривают, и я успеваю услышать конец фразы: «…только сначала ее отвезем».

Наверное, хотят съездить поесть мороженого или еще где-нибудь поболтать о дискриминации и искусстве, а я мешаю.

А может, и вовсе сыграют партию в мини-гольф.

И на здоровье, я не против. Мне и так повезло, что я большую часть этого дня была вместе с ними.

До дома ехать всего ничего, но я не переставая гляжу в окно на все то, что уже тысячу раз видела в нашем городе, но ни разу не замечала.

Мне теперь любопытно, что творится за окнами квартир на Волнат-стрит или кто стоит у кассы цветочного магазина на улице Фэрмонт.

Сколько же там людей, сколько историй за всеми этими дверями и стенами! Гадать не перегадать! К тому же мне очень интересно, сколько всего у нас в городе круглых окон.

И вот еще — а сердце у любого человека может дать сбой?

Шон Барр сказал, что люди по утрам встают из своих постелей ради искусства. Хотя, может, я что-то и перепутала, но он точно сказал, что все мы — артисты.

Уж сам он — так наверняка.

Я должна постараться замечать как можно больше в мире вокруг меня.

⠀⠀

Когда я возвращаюсь домой, вижу, что Рэнди возится на кухне — вздумал испечь пирог. Правда, не совсем сам — взял готовую смесь, что продают в коробке, и добавляет в нее воду, масло и яйца. Мама ему даже духовку разрешила включить. А сама по-прежнему в кабинете разговаривает по телефону — наверное, уже о капельных системах для полива.

Я исследую кухню дальше (только глазами). Перед Рэнди стоят две миски и две коробки с готовыми смесями — одна для шоколадного торта, а другая для белого.

Я сажусь за кухонную стойку и гляжу, как Рэнди переливает часть теста то из одной миски, то из другой в круглые формы. Затем он берет ложку и медленно проводит ею по выложенному в формы тесту.

— Ты что делаешь? — спрашиваю.

— Мраморный торт. Я развел две коробки, так что должно хватить на шесть слоев. Тут теста на два обычных торта.

— А что, день рождения у кого-то?

— Конечно, — говорит. — У кого-то сегодня точно день рождения. Не в нашем доме, да только почему бы и чужой хорошенько не отпраздновать?

Я бы с ним еще поболтала, но мне надо поскорей заняться альбомом. К тому же Рэнди и без меня явно не заскучает.

Чем Рэнди как младший брат хорош, так это своей независимостью.

Местный детский сад находится от нас в восьми кварталах, и, когда Рэнди пошел туда, моей обязанностью было забирать его и приглядывать за ним, пока Тим не вернется из школы. Дельце вроде бы простое, да только Рэнди никогда не ходил по прямой. Вечно то кота погладить остановится, то поглазеть на муравьев. И ни за что не заставишь спешить.

Я всегда старалась прийти домой побыстрее, потому что меня там ждал Рамон. Захожу в дом и первым делом бегу в нашу прачечную, ставлю стул и снимаю с верхней полки коробку с говяжьими палочками. Они у нас хранились в прачечной.

— Еда! — кричу, и Рамон вокруг меня носится кругами, а потом нетерпеливо усаживается.

После того как я битую неделю без толку пыталась подгонять Рэнди, я решила и ему пообещать угощение.

— Нам, — говорю, — побыстрее надо домой, чтобы вы с Рамоном оба поскорее получили свое угощение.

Тут уж он будь здоров зашагал! Поесть Рэнди всегда любил. Зашли в дом; я — за угощением для Рамона, а Рэнди меня догоняет.

— А мне? — говорит.

Я думала ему печенье дать, ну или что-нибудь вроде того, а он возьми да и потребуй говяжью палочку. И ведь она ему понравилась!

Все замечательно шло до самого Хеллоуина, когда у меня разболелось горло. Мама осталась дома, ну и за Рэнди в детский сад тоже она пошла. Приходят домой, он давай угощение клянчить. Мама пошла на кухню, а Рэнди побежал в прачечную.

— Мне Джулия эти дает, — тычет он пальцем в коробку с говяжьими палочками.

Мамино «Джулия!» за квартал от нас, наверное, было слышно.

А Рэнди мне за все время только один раз пожаловался, что они слегка соленые. Ему нравилось! А сколько веселья было, когда он себя воображал собакой, стоя на четвереньках рядом с Рамоном и выпрашивая угощение!

Не я это все придумала!

А теперь он на кухне химичит, белый торт с шоколадным смешивая. Не хочу оказаться виноватой, если опять что-то пойдет не так.

В своей комнате я кладу салфетку с коробком на альбом и уютно сворачиваюсь в постели.

Мне надо многое обдумать.

Видно, что Джанни нравится Олив как-то по-особенному. И это тем более интересно, что Ларри с Квинси от нее прямо-таки без ума, а Олив этого будто и не замечает.

Не то чтобы я планку занижала, но, думаю, самой мне легче будет подружиться с тем, кому я и так уже нравлюсь. Ну, это когда время придет.

Джанни не местный, к тому же ему приходилось работать со знаменитыми людьми — потому, может, Олив с ним интересней. А может, в сравнении с ним Ларри и Квинси просто ростом не вышли.

Или же Олив всему миру хочет доказать, что может понравиться парню ростом за метр восемьдесят. И, думаю, в этом нет ничего плохого. Но миссис Вэнсил как-то говорила, что в нынешнем мире для многих известность чуть ли не важнее всего, вот люди и готовы на что угодно, лишь бы покрасоваться перед окружающими.

Только если вдруг все захотят красоваться перед другими, то в конце концов некому будет на них любоваться.

Проблемка.

А еще когда красуешься, то о других людях перестаешь думать.

Надеюсь, мы наш спектакль устраиваем не для того, чтобы покрасоваться.

А может, и для этого.

Хороший актер, который творит настоящее искусство, вряд ли станет красоваться — в отличие от плохого.

Ну, ладно, а как одного от другого отличить?

Если искусство — это не листки бумаги, из которых делаешь картину в три цвета и три геометрические фигуры, если искусство помогает людям увидеть себя и мир в новом свете, то, наверное, это именно то, чем я хочу заняться, когда вырасту.

Интересно, можно ли этим заработать на жизнь?

Надо вклеить что-нибудь в альбом, чтобы не забыть эту мою мысль об искусстве и потом ее еще обдумать.

Лучше всего у меня выходит сосредоточиться, когда глаза закрыты (вот только не заснуть бы, как часто случается, когда я пытаюсь мысленно разобрать что-нибудь важное).

В конце концов я решаю, что у искусства есть две стороны: первая — это чувствовать разное, а вторая — его творить.

Я открываю свой альбом и, оставив место под черную бумажную салфетку с золотыми звездами и коробок из канзасского гриль-бара «Желтый кирпич», пишу:

Самый, может быть, важный для меня теперь вопрос — что такое искусство?

А ответ может быть таким: смесь воображения с эмоциями.

Или нет.

Вполне возможно, что искусство сразу и не поймешь — для этого нужно время.

А еще, может, только творец знает, что такое искусство, а мы, остальные, нужны для того, чтобы искусство чувствовать.

Или наоборот.

Наконец я решаю, что, если не прекратить обо всем этом думать, у меня точно разболится голова. И все же я определенно чего-то добилась. А еще в альбоме появилась отличная новая страница, потому что я впервые что-то на ней записала.

И тут я понимаю, что уже очень давно сижу в комнате, потому что снизу поднимается аромат пирога Рэнди, а потом раздается и его голос:

— Есть желающие отпраздновать чей-нибудь день рождения?

⠀⠀