Коротышка

⠀⠀ 17 ⠀⠀

Днем у нас, как обычно, репетиция, но с утра папа должен отвезти меня к доктору Бринкману, ортодонту.

Мне этого ужасно не хочется, но выбора нет. Все мои взрослые зубы уже на месте. Зубов мудрости пока нет, но они появятся только к концу школы или уже в колледже. По крайней мере, так мне сказали.

Зубы у меня большие, что само по себе весьма любопытно — я-то маленькая. Выходит, у моей маленькой головы полон рот большущих резцов. Это бабушка Рукавичка так их называет.

Собственные передние зубы она потеряла еще в молодости, когда в колледже играла в бейсбол, так что вверху у нее протезы. Но выглядит неплохо. Бабушка говорит, что это у нее такие мосты и что они надеты на настоящие зубы. Если бы мне пришлось давать вещам названия, я ни за что эти штуковины не окрестила бы мостами, ведь под ними нет ни капли воды (ну разве что слюну водой считать).

Сидя в везущей меня к врачу машине, я думаю о том, что мне надо бы радоваться, ведь у родителей есть деньги на то, чтобы сделать мне красивую улыбку.

Но я не радуюсь.

Я просила родителей повременить с этим делом, пока мы не закончим «Волшебника из страны Оз», но они даже слушать не стали. Сказали, что у ортодонта свое расписание работ у меня во рту.

Этот ортодонт ни мне не друг, ни театру.

Все в мире знают, что во рту у гнома или летучей обезьяны попросту не может быть брекетов.

Как я скажу об этом Шону Барру? Эдак он и вовсе не захочет меня на сцену пускать, когда все это железо во рту увидит.

Папа заезжает на парковку перед клиникой мистера Бринкмана. Я говорю:

— Можешь в машине посидеть. Я ведь там уже дважды была.

— Уверена?

Я киваю, а потом говорю:

— Я позвоню, как выйду.

— Мы тобой гордимся, милая, — говорит папа. — Ты же знаешь это, верно?

Я не знаю, чем именно во мне он гордится, но все же говорю:

— Спасибо, пап.

И тут он отчего-то вдруг грустнеет:

— Так быстро растешь… Брекеты уже. Неужели правда?

Учитывая, что расту-то я как раз не быстро, мне не без труда удается сдержать весьма выразительный взгляд. Но только я не хочу, чтобы он себя почувствовал занудой, и поэтому наклоняюсь и целую его в щеку. От папы всегда вкусно пахнет. Чем-то вроде тыквенного пирога.

Он говорит:

— Сделай всех, Джулия!

Я рада, что удержалась от еще одной попытки его уговорить, чтобы с моими зубами повременили. Ни к чему нам друг перед другом унижаться.

Приняв такое решение, я ощущаю себя прямо-таки взрослой, но это чувство сразу меркнет, едва я вхожу в здание.

Первым делом женщина за конторкой просит меня почистить зубы. Я это только что делала дома, но тут, похоже, не станут на слово верить.

Чувствую, что все это дело не с той ноги начинается. Никогда, кстати, не понимала смысла этого выражения, пока не занялась танцами. Теперь-то я знаю, что и правда можно не с той ноги пойти. Лично со мной такое по нескольку раз за репетицию случается.

Когда я выхожу из туалета со своей новенькой зубной щеткой в руке (похоже, мне теперь ее придется забирать с собой), женщина говорит, что нужно сделать еще несколько рентгеновских снимков. Другая медсестра ведет меня в маленькую комнатку без окон.

Будь мне все это хоть сколько-нибудь интересно, я бы обязательно задала уйму вопросов, например: «А что это вы делаете?» Но я молчу.

От рук медсестры пахнет какой-то химией. Она говорит мне одно-единственное слово, но повторяет его целых восемь раз:

— Кусай.

И я кусаю. Мои зубы сминают кусок картона, ну или пластмассы. Не знаю точно, потому что даже не смотрю на то, что вытаскивают у меня изо рта. Потом женщина накрывает меня тяжелым пластмассовым одеялом с железными пластинами внутри и уходит давить ногой на педаль, чтобы через мою голову прошел поток электромагнитных волн.

Ну или вроде того.

Вот только как вся процедура может быть мне на пользу, если сама эта женщина отсюда так поспешно вышла?

После рентгена зубов она делает то же самое с моим левым запястьем.

Странно. Я бы все-таки поинтересовалась, зачем все это, но только по-прежнему совсем не в настроении для беседы, да и она явно спешит. Я слышала, как за стеной кто-то сказал, что доставили ланч, — может, потому и суетится. Про греческий салат что-то говорили. Я бы ей сказала, что спешить некуда, потому что греческий салат точно не остынет, но это было бы невежливо. Представляю, как она разозлится, если все придется переделывать.

И вот теперь я сижу одна в смотровой и думаю — интересно, а тем, кто работает в таких местах, зубы-то вообще нравятся? Ну, сами по себе. Им вообще интересно возиться с зубными болезнями? Или это просто такая же работа, как, например, мытье машин, но только подготовка посерьезнее? А что они делают, если у человека изо рта скверно пахнет?

Мой брат Тим говорил, что у Рамона из пасти воняет, но это неправда. От него пахло так, как и должно пахнуть от собаки. Другое дело человек, который сперва наестся лука с чесноком, а потом даже рот не прополощет.

К тому же собаки не могут жевательную резинку против дурного запаха себе в пасть кинуть.

И тут у меня появляется новая мысль: интересно, а скольким взрослым их работа нравится?

Вот миссис Вэнсил, думаю, уроки проводить очень нравится — кроме разве что тех случаев, когда дети ее не слушают. А такое по нескольку раз в день случается.

На работе у папы бывать мне не приходилось, так что я даже не знаю, что он там вообще делает. Я, если честно, вообще не представляю, как он там устраивает свои страховочные дела. Надо полюбопытствовать при случае, как у него проходит обычный день на работе.

Я почти уверена, что моей маме ее работа нравится, вот только из-за своего инвентарного учета она находится в постоянном напряжении. По крайней мере, то и дело на него жалуется. Она часто приходит с работы с блестящим от пота лицом и расплывшейся тушью и выглядит поэтому хуже обычного. Я, чтобы ее не обидеть, не говорю, что она в такие дни на енота смахивает.

А вот Шон Барр, думаю, свою работу обожает.

Интересно, бывает ли такая работа, чтобы есть абрикосы, гулять со старым псом, а в конце дня улечься на траву (и чтоб только что подстриженная была), уставиться в небо и мечтать?

Я для такой прямо создана.

Мои мысли о работе мечты прерывает появление женщины в белом халате. Не банном, конечно, а медицинском. Судя по тому, что я видела по телевизору, они этот свой медицинский стиль уже много-много лет не меняют.

Вот бы каждую осень новые модели халатов по всем больницам развозили.

Я бы для начала попробовала заменить пуговицы молнией. Потом пару ленточек на рукава добавить и кружева. И чтобы каждый год цвет менялся.

Миссис Чан наверняка смогла бы такой халат сшить, что врачам стало бы веселее. Изоленту бы в дело пустила и перья.

Я поворачиваюсь к женщине и даже нахожу в себе силы изобразить полуулыбку (но зубы не показываю):

— Мне нужен доктор Бринкман. Я его жду.

Женщина отвечает:

— Это я.

Я ничего не отвечаю, потому что в два предыдущих своих визита видела здесь мужчину, и звали его тоже доктор Бринкман. Что с ним за эти полгода стряслось? Мир сейчас ой как быстро меняется.

— Тут нас, Бринкманов, двое, — говорит между тем женщина. — Со мной вместе мой брат работает.

Тогда ясно. Может, и мы с Рэнди однажды дантистами станем или ортодонтами. Сейчас такое и представить сложно, но всякое может случиться. А вот вообразить, чтобы мне пришлось зубы лечить на пару с Тимом, я вообще не могу, так что даже не буду и пытаться.

— А когда вы с братом решили, что будете одним делом заниматься? — спрашиваю я. — Или вы оба с самого детства хотели людям в рот заглядывать?

Доктор Бринкман качает головой:

— У нас мать была дантистом. Нам на роду было написано зубами заниматься.

Надо будет позже обдумать эту идею о том, что на роду что-то может быть написано, потому что я не совсем поняла — то ли это мама их с братом заставила дантистами стать, то ли имеется в виду, что вся семья обречена лечить зубы из-за какого-то древнего проклятья. Она бы еще это роком назвала.

Мои родители в такие штуки не верят.

Я хочу показаться приветливой, поэтому говорю:

— Рентген мне уже сделали. Даже руку просветили — по ошибке, наверное.

— Рентген запястья тебе сделали для того, чтобы досконально диагностировать возраст твоего скелета. Он может отличаться от хронологического.

Я пытаюсь сделать вид, что все понимаю, но от словосочетаний типа «досконально диагностировать» у меня голова идет кругом. Как и от «хронологического».

Я говорю:

— Пока снимки печатают, скажите, пожалуйста, а нельзя ли установку брекетов немного отложить?

Доктор Бринкман улыбается.

Я успеваю решить, что это хороший знак, но тут она отвечает:

— Мы их уже и изучить успели. Мне только по запястью твоему еще кое-что посмотреть надо.

Я говорю:

— Вот бы вам на это месяц понадобился.

Доктор Бринкман поднимает очки на лоб. Наверное, они ей для работы со всякими мелочами нужны — например, у меня во рту, а пока она хочет меня целиком получше рассмотреть. Я бы улыбнулась, но знаю, что фальшивые улыбки у меня плохо получаются.

— Тебе не стоит брекетов бояться.

Я отвечаю:

— Я и не боюсь, просто они мне могут все испортить. Я в спектакле университетского театра играю — буду гномом в «Волшебнике из страны Оз». Полупрофессиональная постановка.

И тут я вижу, что меня наконец хоть кто-то услышал, потому что доктор Бринкман улыбнулась (а зубы, надо сказать, у нее отличные) и спрашивает:

— И сколько же времени тебе нужно?

— Чуть меньше шести недель, — говорю.

Доктор Бринкман поднимается с кресла и говорит:

— И почему дантистов так часто считают бесчувственными? Мы люди очень даже участливые.

Я говорю:

— Так можно все на начало сентября перенести?

— Никаких проблем, Джулия. Скажи администратору, что в следующий раз мы с тобой сразу после Дня труда^[6] встречаемся.

— Спасибо, доктор Бринкман!

Наверное, я чересчур уж громко крикнула для такой маленькой комнаты, потому что она поворачивается и вскидывает правую руку. Таким жестом обычно просят остановиться.

И тогда я шепчу:

— Спасибо вам огромное. И брату привет передавайте.

Решила уже, что она сейчас выйдет, а доктор Бринкман вдруг говорит:

— Эл Фрэнк Бам… Человечище!

Я киваю, будто во всем с ней согласна, а потом тоже вскидываю кулак в воздух, словно мы с ней только что решающий гол забили и одержали победу.

А уж когда она выходит, тут и я задумываюсь — кто такой вообще этот Эл Фрэнк Бам?

В машине я рассказываю папе эту прекрасную новость, и надо сказать, он за меня искренне радуется.

— Джулия, — говорит, — ты явно обладаешь силой убеждения.

Звучит забавно, потому что на него самого мои аргументы не подействовали. Но я все равно киваю. А потом снова задумываюсь, кто же такой этот Эл Фрэнк Бам. Явно кто-то особенный.

Может, доктор Бринкман с ним встречается?

Мы в школе учили испанский, так что я знаю, что «эль» означает артикль или же местоимение «он». У меня отлично получается разговаривать с испанским акцентом, а вот значение слов я запоминаю плохо. А уж со спряжениями глаголов все совсем грустно.

Затем, видно, дети и ходят в школу. Не то чтобы у нас выбор был, но миссис Вэнсил не раз говорила, что образование — ключ ко всем дверям.

Дома я сажусь к компьютеру и принимаюсь за поиски. Никакой не Эл Фрэнк Бам он, оказывается.

Л. Фрэнк Баум, вот как.

Сложно правильно имя расслышать, если раньше знать его не знал.

А узнаю я вот что: родители своего сына назвали Лайман Фрэнк Баум, но имя Лайман ему не нравилось, так что он просил всех называть его Фрэнком.

Не знаю, зачем он оставил букву «Л» в имени — родители, наверное, заставили.

А вот самое главное — Л. Фрэнк Баум написал пятьдесят пять повестей, включая «Удивительного Волшебника из страны Оз»!

Так вот почему доктор Бринкман его вспомнила! Значит, она интересуется не одними только кривыми зубами.

Я участвую в постановке знаменитого произведения, каждый день общаюсь с университетскими студентами и профессионалами театра, но только сейчас впервые узнала имя того, кто за всем этим стоит — Л. Фрэнк Баум.

И вот в чем я теперь уверена — писателям всегда достается короткий конец палки.

Хотя это, пожалуй, еще одно откровенно неудачное выражение (но вовсе не потому, что в нем есть слово на букву «к», которое мне напоминает о том самом, отвратительном).

Нет у палки длинного и короткого конца. Конец острым может быть или тупым, а значит, и хорошим или плохим в зависимости от того, что тебе надо делать — врага ткнуть, например, или маршмеллоу над костром подержать.

Но короткий конец…

В этом смысл будет, только если у тебя есть две палки — длинная и короткая. Так что выражение звучать должно так: «им короткая палка достается».

Я бы подумала обо всем этом еще немного, да голова, боюсь, разболится. У меня такое бывает, когда пытаюсь сосредоточиться на бессмысленных вещах.

И тогда я снова возвращаюсь к невеселым мыслям о Л. Фрэнке Бауме. Услышав слова «Волшебник из страны Оз», большинство людей вспомнят Джуди Гарленд, а никак не человека, который написал восемьдесят три рассказа и больше двухсот стихотворений.

Он даже в Голливуд отправился писать сценарии для фильмов, вот только тот, что лег в основу знаменитого фильма по книге Баума, написал кто-то другой. Хотя тогда ведь еще не умели снимать фильмы со звуком, так что оно и к лучшему, наверное, что подзадержались.

А вот и самое, наверное, главное, что я вычитала про Л. Фрэнка Баума — он был мечтательным ребенком, который часто болел.

Мне очень нравится, что он был мечтателем.

Притом, наверное, еще и невысоким — вот и выдумал своих гномов, потому что знал про людей с ростом меньше среднего не понаслышке. Правда, я тут же обнаруживаю, что росту в нем было метр восемьдесят пять.

Тогда я решаю поискать в интернете про невысоких писателей и обнаруживаю, что М. Барри, который написал «Питера Пэна», был ростом всего метр пятьдесят семь. Потому-то, может, и писал о тех, кто не хочет взрослеть.

Интересно вообще узнавать такие важные детали о писателях. Обязательно расскажу Шону Барру, что я читала про Л. Фрэнка Баума. Он говорит, что по мере подготовки спектакль воспринимается все глубже, и каждый день все больше узнаешь о том, что делаешь.

И вот я узнаю сегодня, что в начале всего был человек, которому пришла в голову идея, и он эту идею записал, а потом одно за другим пошло до самого сегодняшнего дня, когда я попросила ортодонта взяться за выпрямление моих зубов попозже.

А человек тот, в начале всего, был писателем.

Мне от такого нового моего знания радостно, и я очень хочу поделиться им с Шоном Барром.

Ничто так не радует взрослого, как ребенок, который сам по себе берется что-то изучать.

⠀⠀