Коротышка

⠀⠀ 18 ⠀⠀

К нам в дом приходит Олив.

Она — моя первая взрослая подруга.

Учителя, родственники или родители моих друзей не в счет, потому что им законы нашего общества велят быть со мною приветливыми. Эти законы хоть и неписаные, но люди их исполняют.

Ну взять хотя бы прическу.

Нет такого закона, чтобы ты обязательно стригся. Но стричься надо.

И белье менять регулярно.

Со временем эти законы понемногу меняются. К лучшему, надеюсь, — хотя мне-то откуда знать?

Жаль, что Пайпер с Кайли не увидят, как Олив сегодня выглядит. Она подобрала очень элегантный наряд и смотрится совсем по-другому, чем на репетициях. На ней ярко-желтый сарафан и бледно-голубые сандалии на пробковой платформе сантиметров восьми, наверное, высотой.

Не представляю, как она вообще в них ходит?

И не сказать, чтобы она теперь надо мной возвышалась, но у меня невольно возникает чувство, будто Олив за ночь выросла и меня разом обогнала. В этом сарафане, сандалиях и с золотыми кольцами в ушах она гораздо больше похожа на взрослую, чем раньше.

Я таращусь на нее во все глаза, хотя это и невежливо, а потом говорю (но так, чтобы это по-хорошему прозвучало):

— Господи ты боже мой, Олив!

Олив улыбается, и тут я понимаю, что она еще и губы накрасила красной помадой. И улыбка уверенная такая — я бы даже сказала, сильная.

Я говорю:

— Зайдешь?

Олив смотрит на телефон:

— Джанни уже на месте. Написал только что. Чуть дальше по улице стоит.

Значит, заходить ей и правда не стоит, так что я кричу через плечо:

— Я к миссис Чан!

В ответ ни звука.

У мамы сейчас телефонный разговор с менеджером по продажам, и до нее в такие моменты не докричишься. Рэнди ушел в боулинг играть. Где Тим, я и знать не знаю, а папа машину моет. Ну а Рамон здесь больше не живет, и у меня тут же невольно мелькает мысль: а где же он тогда? Наверное, в собачьем раю, где бы тот ни находился.

Я захлопываю дверь и показываю Олив налево:

— Она там живет.

Наверное, Олив уже давно освоила эти пробковые ходули, потому что она умудряется шагать быстрее меня, а ведь я надела свои самые удобные сандалии.

Вскоре мы встречаем Джанни. Он сидит в пикапе, припаркованном прямо перед садом миссис Чан, и при виде нас опускает стекло:

— Здравствуйте, дамы.

Сегодня его волосы стянуты в хвост, и я этому рада — так Джанни выглядит более собранным.

Олив сбавляет шаг, и хорошо, что так, а то мы будто спортивной ходьбой занимались. Она поднимает руку и машет Джанни. Я тоже.

Миссис Вэнсил говорила, что каждому из нас нужен образец для подражания. Для нее, думаю, это была Элеонора Рузвельт. Наша учительница явно питала слабость к этой женщине, которая много-много-много лет назад была женой президента Америки. Элеонора Рузвельт была общественной деятельницей, носила нелепые шляпки и помогала тем, кого игнорировали окружающие. Все это я узнала на наших уроках истории.

Рядом со столом миссис Вэнсил висит фотография Элеоноры Рузвельт, и я очень часто глядела в ее черно-белые глаза, когда теряла суть происходящего на уроке (особенно часто это случалось на математике).

Если уж в математических действиях заплутал, лучше всего поскорее выкинуть из головы все цифры, чтобы не громоздились там, как пластиковые стаканчики в урне у выхода из столовой.

До встречи с Олив моим образцом для подражания была Элеонора Рузвельт.

Сейчас все изменилось.

Теперь я знаю, что гораздо лучше, когда тот, кому ты подражаешь, живой, и ты с ним знаком. Так ты куда как больше полезного узнаешь. Элеонора Рузвельт мне по-прежнему нравится, но с Олив ей никак не сравниться.

Да и никому другому тоже.

Когда мы подходим к пикапу, Джанни уже стоит на тротуаре. На нем голубые брюки и белая рубашка с воротником. Очень профессионально смотрится. Под мышкой у Джанни зажат блокнот, а в руке он держит сумку. Тут я и вспоминаю, что забыла прихватить картинки с летучими обезьянами. Хоть бы он взять догадался.

— Вы обе сегодня просто очаровательны. Прекрасный сарафан, Олив. Отличные носки, Малышка.

Олив улыбается, и я вместе с ней.

Ее одежду сложно не заметить, а вот то, что Джанни и мои носки углядел, это для меня очень приятный комплимент. Я эти носки уже месяца два как купила в книжном магазине на подарочный сертификат, который мне Бен и Анна подарили, друзья родителей. Думали, наверное, что я книгу выберу, но в этих магазинах еще много такого есть, что может стать отличным подарком.

Я спрашиваю Джанни:

— А что в сумке?

Мне и правда интересно, а еще я спрашиваю, чтобы не было неловкого молчания. Олив, вижу, вся вспотела — зря все-таки она на эдакой подошве так быстро бегает.

Джанни говорит:

— Подвес захватил, чтобы показать твоей подруге.

Тут-то я вспоминаю, что мы не просто так собрались, а по делу — убедить миссис Чан сделать нам костюмы. Я поворачиваюсь, иду к входной двери и на ходу бросаю:

— Говорить буду я.

Не знаю даже, с чего это у меня вырвалось. Я ведь еще ребенок. Наверное, тоже хочется участвовать во всем на равных.

Сзади смех раздается.

Что ж, хоть людей повеселю.

Я нажимаю на кнопку звонка в тот самый миг, когда дверь распахивается.

Миссис Чан стоит на пороге.

На ней костюм летучей обезьяны.

Мы все замираем, но Олив с Джанни явно сильнее удивились, чем я. Я-то про эту женщину уже кое-что знаю, так что прихожу в себя первой:

— Вы уже, наверное, знаете, зачем мы тут.

Миссис Чан распахивает дверь пошире и говорит:

— Добро пожаловать, заходите. Я вас ждала.

Я вступаю в дом, Олив с Джанни идут следом.

Олив никак не может отвести глаз от миссис Чан.

Она не стала наносить на лицо грим, но, если не считать этой мелочи, костюм полностью готов. Значит, ничего страшного, что я забыла дома фотографии из фильма.

Олив говорит:

— У вас изумительный костюм.

— Спасибо, — откликается миссис Чан, — времени было немного, но получилось, кажется, неплохо.

— Преуменьшаете! — восклицает Джанни.

Мы идем в гостиную, где миссис Чан накрыла стол.

Вокруг бледно-лилового чайника на черных бумажных салфетках с золотыми звездами стоят фиолетовые чашки. Я вижу горку крекеров рядом с каким-то белым пушистым облачком, пронизанным полосками зеленого и голубого.

Сыр (если это, конечно, он) такой же белый, как ноги бабушки Рукавички, когда она надевает купальник. Она никогда не загорает.

Чуть дальше стоит миска с самыми крошечными огурцами, которые мне когда-либо приходилось видеть. Дальше тарелка с конфетами в обертках из разноцветной фольги и блюдо с круглыми печеньями в россыпи черных семечек. А может, это и не печенье вовсе, а тоже крекеры.

Бабушка Рукавичка всю эту картину назвала бы головокружительной.

А я — сбивающей с толку.

Но только миссис Чан в своем костюме выглядит куда как удивительнее, чем все то, что она сегодня выставила на стол.

Я сажусь на мятно-зеленый стульчик и очень рада, что миссис Чан усаживается рядом со мной. Олив с Джанни остается плюхнуться на пушистый оранжевый диван. Я жду, пока они оценят окружающую обстановку, и не разочаровываюсь.

— Потрясающий столик, — говорит Джанни.

Миссис Чан кивает:

— Спасибо. Я его сама сделала.

— И всех кукол на стенах тоже, — добавляю я, — да и вообще почти все, что тут есть.

Джанни с Олив обводят комнату глазами.

— Я правда потрясен, — говорит Джанни.

А Олив просто изумленно вертит головой по сторонам.

Мне от всего этого становится совсем хорошо. Я странным образом ощущаю собственную причастность к великолепию дома миссис Чан — ведь это же я привела сюда своих новых друзей.

Необычность миссис Чан и меня делает необычной.

Мне надо обязательно все это хорошенько обдумать дома, чтобы понять, как и дальше такое проворачивать — быть необычной, ничего необычного при этом не делая.

А потом Джанни говорит:

— Так расскажите же нам про ваш костюм.

Миссис Чан осматривает свой наряд и говорит:

— Крылья можно снять. Я не знаю, как вы планируете крепить трос.

Олив спрашивает:

— Вы профессиональный костюмер?

Костюмер. Мне нравится это слово, и я предвкушаю ответ миссис Чан. Жаль только, что я сейчас не в своих колпаке и башмаках.

— Есть небольшой опыт, — отвечает миссис Чан. — Я много лет назад швеей начинала. Потом была балериной и хореографом в Лондоне, дизайнером одежды в Нью-Йорке, ну а напоследок ставила кое-какие визуальные эффекты в Лос-Анджелесе.

Мне приходится себя буквально стиснуть в кулак, чтобы тут же не вскочить с воплем: «Так что ж вы тогда в этом городишке маргаритки на Оук-стрит выращиваете?»

К счастью, Олив спрашивает это за меня:

— А здесь вы как оказались?

Плечи миссис Чан поднимаются, она едва заметно поджимает губы, а потом, спустя несколько секунд (притом явно не самых приятных), говорит:

— Я приехала сюда, чтобы быть ближе к дочери.

Я уже немного знаю миссис Чан, но такое выражение на ее лице вижу впервые. Выглядит так, будто перед ней только что поставили полный поднос слизняков.

Нам всем становится неловко, потому что больше она не говорит ни слова.

Мне хочется сказать что-нибудь вроде «Как ваша дочь поживает?», но я молчу и надеюсь, что вот-вот будут какие-то пояснения, да только миссис Чан просто сидит и отсутствующе смотрит в окно.

Тогда я решаю получше рассмотреть пол.

И тут же обнаруживаю, что ковер, оказывается, изукрашен силуэтами морских коньков, а ведь я их обожаю.

— Надо же, — говорю, — никогда еще не видела ковра с морскими коньками.

— Он очень старый, — отзывается миссис Чан, — турецкий.

— Самцы коньков носят яйца в сумке у себя на брюшке, — сообщаю я всем. — Как кенгуру. Все на себя берут.

К счастью, такая самоотверженность морских коньков уводит нас от обсуждения дочери миссис Чан и возвращает к костюмам летучих обезьян. Это потому, наверное, что и коньки, и обезьяны — животные.

Олив с Джанни рассматривают швы костюма, а потом миссис Чан снимает шапку, чтобы мы и ее могли разглядеть получше. Олив держит ее, словно королевскую корону.

А у Джанни не меньший восторг вызывают крылья, которые будто бы прямо от спины идут, а на самом деле крепятся на две соединенные между собой лямки.

Костюм вообще буквально напичкан разными пуговицами, молниями и даже липучками.

Мне интересно, где миссис Чан раздобыла все эти перья для крыльев, но я решаю попридержать свои вопросы.

Джанни вытаскивает из сумки подвес, и, к нашему общему удивлению, выясняется, что миссис Чан уже работала с такими штуками. Она показывает, как, по ее мнению, стоит пропустить стропы под крылья и потом спрятать под курточкой. Даже отверстие под крюк в спине костюма уже проделала.

Просто потрясающе.

Наконец Джанни начинает:

— Миссис Чан…

— Прошу вас, — прерывает она, — зовите меня Ян.

А я ведь до сих пор и не знала ее имени. Даже не думала, что у нее еще что-то может быть, кроме фамилии. Взрослым без имен даже лучше, потому что порой они бывают нелепыми. Лично я буду ее по-прежнему называть миссис Чан.

— Ян, — говорит Джанни, — в бюджете постановки есть деньги на костюмы, и мы пришли спросить, не согласитесь ли вы принять участие в спектакле.

Мы все ждем.

Тут бы ему, думаю, самое время выложить на стол картинки с костюмами Адриана Гринберга. Но нет.

Сперва миссис Чан разливает чай по фиолетовым чашечкам. Потом аккуратно кладет на край каждого блюдечка по крекеру (или печенью) и передает первую чашку Олив. Я получаю следующую, а потом и Джанни. Наконец миссис Чан наливает чай себе и отпивает маленький глоточек.

Лучше бы миссис Чан холодным кофе угощала — с ним у меня побольше опыта будет. В чае нет ни молока, ни сахара, поэтому нечему заслонить тот печальный факт, что на вкус эта жидкость напоминает смесь горькой травы с грязью. Я бы выплюнула все обратно в чашку, но так делать нельзя.

Мы всё ждем. Наконец она говорит:

— Это интересное предложение. Но деньги тут ни при чем.

Я делаю здоровенный глоток и говорю:

— Отлично! Я знала, что вы согласитесь!

Но миссис Чан не сводит взгляда с Джанни. Она говорит:

— Я согласна сделать костюмы только при одном условии, и речь не о деньгах.

Джанни кивает:

— Конечно.

— Чего вы хотите? — это Олив.

Я тоже не хочу остаться в стороне и встреваю:

— Просто скажите, что делать!

Миссис Чан отставляет чашечку и встает из-за стола. Потом делает несколько шагов от своего чудного столика и замирает в потоках солнца из обращенного в сад окна. Поднимает руки, так что крылья у нее за спиной распахиваются, и говорит:

— Я хочу быть одной из обезьян. Хочу участвовать в шоу.

Вот это поворот.

Мы все молчим.

Она всерьез, что ли? Ей сколько лет-то?

Я бы в жизни не согласилась подвесить бабушку Рукавичку на стропы, а она явно будет помоложе миссис Чан.

Олив переводит взгляд на меня, потом на Джанни, а затем снова поворачивается к миссис Чан.

Джанни пристально смотрит на хозяйку дома.

— Я не могу говорить за режиссера, — наконец произносит он, — но постараюсь поддержать вас всем, чем смогу.

Миссис Чан опускает руки и возвращается на свой стульчик, аккуратно поправив крылья, чтобы не помешали сесть. Она улыбается — но так, будто изо всех сил пытается не рассмеяться в голос. И говорит:

— Я вас не подведу.

После этого Джанни с Олив допивают свой чай, то и дело благодарно кивая. А я даже не притворяюсь, что хоть сколько-нибудь заинтересована в угощении, и чашка моя так и остается на блюдце.

Я лихорадочно пытаюсь понять, что же все это означает.

Все молчат, так что я решаюсь задать вопрос и говорю:

— Миссис Чан, а когда у вас день рождения?

Миссис Чан слегка наклоняет голову — совсем как насторожившийся из-за чего-то Рамон. Ну, например, если он услыхал скачущую по забору заднего двора белку. Потом отвечает:

— Седьмого августа.

— Отлично, — говорю, — семерка — прекрасное число!

Я сама не понимаю, что хочу сказать. По мне, так нет чисел лучше или хуже. У меня от всех них одни только неприятности.

Но миссис Чан видит меня насквозь, потому что говорит:

— Мне семьдесят шесть лет.

Я улыбаюсь так, что, наверно, все зубы видать.

И Олив с Джанни тоже.

Это улыбки искреннего удивления.

Я думаю о том, что есть, наверное, ограничения для полетов над сценой, но тут миссис Чан берет печенье и говорит, вонзив нож в самую середину белого облачка с зеленым и голубым:

— Голубого сыра с крекерами не хотите?

Значит, это все-таки были крекеры.

И тут я ляпаю:

— Нет, спасибо, от него потными ногами пахнет.

После этого мы особо не задерживаемся.

Джанни говорит, что ему пора в театр, какую-то посылку со светом принимать — в смысле, с осветительным оборудованием. Это мне Олив на ухо шепнула.

Перед уходом Джанни фотографирует мисс Чан на свой телефон.

Фото получается отличное.

А я между тем аккуратно сворачиваю одну из черных салфеток с золотыми звездами и, пока никто не видит, заправляю ее себе в носок. Это не кража — салфетка ведь бумажная, да и чай капнул на нее пару раз, так что миссис Чан ее все равно бы выбросила.

После этого мы прощаемся.

Джанни записывает номер телефона миссис Чан и обещает ей позвонить. Мы выходим через сад на улицу. Джанни открывает пассажирскую дверь своего пикапа для Олив.

Перед тем как залезть внутрь, она кидает на сиденье свою сумочку и садится сверху. Сумочка у нее большая — почти как те, в которые люди собирают вещи, когда летят куда-то на самолете. Усевшись, Олив расправляет платье, и сумочка исчезает. Теперь она кажется гораздо выше и больше не похожа на ребенка.

Интересненько.

Олив хлопает по сиденью рядом с собой:

— Залезай, Малышка.

Мне пока рановато носить такую большую сумочку (да еще с кожаными ручками, как у Олив), но на будущее я этот трюк запомню.

Вот почему так важно иметь образец для подражания. И серьги-кольца я себе тоже обязательно куплю, когда вырасту.

Миссис Чан выходит к калитке, чтобы проводить нас.

Она до сих пор не сняла свой костюм и стоит прямо в нем рядом с целой гроздью красных цветов. Не знаю, каких именно, — когда ко мне в голову попадают названия цветов и растений, они мигом проваливаются в бездонную черную пропасть.

Миссис Чан поднимает руку, чтобы нам помахать, и луч света пронзает распахнувшееся правое крыло, делая его оранжевым.

Картина удивительная.

Джанни заводит двигатель, мы все машем, и машина отъезжает.

Пикап едет по улице, а там, где дорога сворачивает под холм, Джанни жмет на тормоз и паркуется у обочины. Мы только что проехали мой дом, но я даже не шелохнулась, мы все в каком-то оцепенении. И тут Олив начинает смеяться. За ней Джанни.

А раз они смеются, значит, и мне можно.

И вот уже мы все трое хохочем и никак не можем остановиться. Раньше мне не раз приходилось слышать про смех, от которого можно сложиться пополам — и теперь я понимаю, что это ничуть не преувеличение.

А потом Олив спрашивает:

— Что вообще только что произошло?

Джанни говорит:

— Кажется, мы заполучили нового члена труппы.

— А кто, — спрашивает Олив, не прекращая смеяться, — расскажет все Шону Барру?

И тут я, не желая отставать от общего веселья, кричу:

— Малышка!

⠀⠀