Коротышка

⠀⠀ 2 ⠀⠀

Если бы я взялась ставить себе цели на лето, то они были бы такими: перестать беспокоиться о своем росте и научиться радоваться жизни после смерти Рамона.

Да только у меня не очень получается строить планы. Это дело я обычно доверяю двум своим подругам.

Кайли и Пайпер я знаю уже больше половины всей своей жизни. Когда нам удается наскрести достаточно денег, мы любим ходить в боулинг. На выходных во время учебного года ездим втроем на автобусе в библиотеку, чтобы покопаться в книгах. Я дочитываю далеко не все книги, за которые берусь, — в отличие от Кайли. Она, что называется, «книжный червь» (правду сказать, не самый симпатичный способ обозначить чью-то любовь к книгам — ну кто обрадуется червю в книге?).

А одно из самых любимых наших развлечений — это мороженое. В ближайшей аптеке можно задешево купить мороженое на любой вкус.

Прошлым летом, правда, мы купили там черепаху вместо мороженого. Черепашки плавали в большущей миске с водой на кассе.

Мы решили разделить ее на троих, чтобы жила у каждой из нас по десять дней в месяц.

Вот только родители эту идею не оценили, и Петулу пришлось вернуть. При этом нам даже деньги обратно не отдали, а это уж, конечно, совсем нечестно.

Мы потом говорили друг другу, что скучаем по ней, но это выдумки, потому что Петула всего-то пару часов у нас и пробыла.

Если верить маме Кайли (она медсестра с дипломом), мы серьезно рисковали подхватить сальмонеллу.

В этом году Пайпер отправили в летний лагерь. Она уже два дня как уехала. Ее мама ездила туда ребенком, и теперь это вроде как семейная традиция. Сама Пайпер была от этого не в восторге. Я обещала ей писать каждый день, но пока что так и не собралась. В летних лагерях любые гаджеты под запретом, так что ей кроме бумажного письма никак по-другому и не напишешь.

Кайли в лагерь не поехала — она на прошлой неделе вместе с семьей отправилась в экскурсионную поездку по бейсбольным полям штата. Тут уж я совсем ничего не понимаю. Разъезжает в машине и на поля глазеет. При этом сама она спорт не особенно любит, так что в целом все это выглядит совсем странно.

Поскольку они обе уехали, то я уже уйму времени сижу без дела. Но это нормально. Я не просто так брожу по дому, а Рамона выглядываю — но только тайно, про себя, чтобы никто не заметил.

Только это, наверное, все равно заметно, потому что вчера мама сказала, что хочет отправить меня на прослушивание в университет, где собрались ставить какой-то спектакль.

Я ей ответила, что ничего такого не хочу.

А она говорит, что Рэнди, мой младший брат, просится на прослушивание, так что и мне стоит об этом подумать (то есть как ни верти, а пойти туда она меня заставит).

У меня есть еще и старший брат, Тим, ему скоро исполняется пятнадцать, и поэтому он на летних каникулах может заниматься всем, чем захочет. Я точно знаю, что мне на сцене делать нечего, так что пусть младший без меня на прослушивание идет. Вот только приглядывать за ним — это моя обязанность, мама мне за это еще и приплачивает. По-моему, она попросту решила сэкономить эти деньги, пристроив нас с братом туда, где нами будут заниматься.

И вот уже я стою в длинной очереди детей перед темной сценой нашего студенческого театра и готовлюсь петь. От нечего делать прислушиваюсь к разговорам взрослых и слышу:

— Тут будут и профессиональные актеры.

— Да вы что!

— Мне так женщина сказала у них в офисе. За зарплату будут работать. Кто-то сюда с самого восточного побережья прилетит.

— Интересно, а знаменитости есть?

— Когда все объявят, тогда и узнаем.

— Режиссер сам из Флориды. Говорят, будто бы он на Бродвее спектакли ставил!

Я рада, что мама не вступает в этот разговор, — она как раз набирает электронное письмо на телефоне. А Рэнди засунул в рот канцелярскую резинку. Мама и этого тоже не увидела. Рэнди уже давно не малыш, так что никаких других резинок, кроме жевательных, в рот не должен совать, но я не стану ябедничать — может, он себе места не находит в ожидании момента, когда надо будет выйти на сцену и петь. Вот я точно не нахожу.

Надеюсь, что перед прослушиванием Рэнди вытащит резинку, а то как бы насмерть не подавился. Тогда-то мама пожалеет, что вообще все это затеяла.

Голос у Рэнди хороший, и он все время что-то распевает. Ему достаточно дважды услышать песню по радио, чтобы она ему въелась в голову. В хорошем смысле слова.

А вот я совсем не музыкальная.

Года два назад или даже больше родители купили фортепиано у людей, которые переезжали в Юту, и подарили его нам с братом на Рождество. Мне пришлось изо всех сил изображать радость, потому что это ого-го какой подарок, но только я эту штуковину возненавидела с того самого момента, как ее затащили в холл второго этажа, куда выходит дверь моей комнаты. Фортепиано стояло там и таращилось на меня — точь-в-точь певчая птица, которую упрятали в клетку. Оно на волю хотело вырваться и петь — да только у меня никакого таланта нет.

Почти целый год я каждую неделю ходила к старушке на Скайлайн-драйв и брала уроки игры на фортепиано. Каждый сеанс той пытки занимал 45 минут. Я разучивала гаммы, и, хотя кто-то наверняка смог бы их усвоить за один-единственный урок, у меня дело дальше не шло, хоть тресни.

К миссис Сукрэм ходило немало других учеников приблизительно моего возраста, и мне очень повезло, что среди них не затесалось ни одного из моей школы. Меньше всего на свете мне хотелось бы, чтобы какая-нибудь знакомая девчонка услышала, насколько скверно я играю, и поняла к тому же, что я безнадежно топчусь на одном месте.

Буксовала я именно в практике. Пальцы попросту не ложились на клавиши так, как было нужно. Может, потому что оказались слишком маленькими, а может, просто были неспособны запорхать сами собой, как это рано или поздно случается у других.

Словом, это было сущее мучение. То ли дело Тим, мой старший брат! Он играет на гитаре и вечно клянчит у родителей всякие штуки для нее вроде усилителей или нового ремня. Целыми часами играет, запершись у себя в комнате, но его все равно отлично слышно на улице. Нашим соседям, наверное, не слишком приятно без конца слушать один и тот же мотив.

Все люди непохожи друг на друга, но Тим — первенец, и поэтому у наших родителей возникли «завышенные требования». Я слышала, как папа маме об этом однажды говорил. Гитарное барахло Тима вечно разбросано по всему дому. Очень напоминает кучки домашнего животного, которого забыли приучить к лотку.

Впрочем, за год занятий с миссис Сукрэм я кое-чему все-таки выучилась. Например, заводить разговоры, которые отвлекают взрослого от неприятного тебе дела. Вся штука в том, чтобы сперва задать один большой вопрос, а потом раз за разом подбрасывать вопросы поменьше (тогда будет ясно, что ты по-прежнему слушаешь).

Первым всегда шел вопрос о детстве миссис Сукрэм. Где она выросла и когда поняла, что ей так сильно нравится музыка? Если мне удавалось ее завести (а это было совсем не сложно), она до конца урока отбывала в свой маленький городок где-то в Айдахо. Я шаг за шагом, неделя за неделей узнавала про ее детство. Теперь о жизни этой старушки я знаю больше, чем о прошлом собственных родителей. Если коротко, она выросла на картофельной ферме и настолько обожала музыку, что после уроков ходила за четыре мили послушать, как играют на арфе в вестибюле местного отеля.

А по-моему, нет ничего печальней, чем из всех возможных инструментов выбрать арфу — и с собой ее никуда не возьмешь, и в гостях, скорее всего, случайно не обнаружишь, как это почти всегда бывает с фортепиано. Даже не надейся, что хозяева вдруг ткнут пальцем в угол и скажут: «О, а у нас арфа есть. Может, сыграете?»

Когда я выяснила, что говорить о музыке миссис Сукрэм нравится гораздо больше, чем слушать, как я тарабаню по клавишам, мне стало гораздо легче переносить наши уроки.

Но однажды она говорит:

— Джулия, я намерена сегодня позвонить твоей маме. Я не могу у нее и дальше брать деньги.

Я не знала, что сказать, и выдавила только:

— Да ее вроде как все устраивает.

Лицо у миссис Сукрэм было очень печальное.

— Милая, — говорит, — похоже, фортепиано не твой инструмент.

Я качнула головой так, чтобы это можно было и за «да» принять, и за «нет», а потом услышала:

— Мне будет не хватать тебя, Джулия.

И тут миссис Сукрэм берет меня за руку, и ладонь у нее оказалась гораздо теплее моей. Я поняла, что она не шутит, потому что у нее заблестели глаза, да и под носом стало влажно. Ясное дело — плачет. Хотя, может, и приступ аллергии.

Тут бы и мне сказать, что я тоже стану скучать, но так нагло врать я попросту не умею. Поэтому я просто обхватила талию миссис Сукрэм руками и крепко стиснула. Дама она немаленькая, так что там было что обхватывать.

Спустя несколько минут я уже выпорхнула на улицу. Так себя, наверное, чувствуют те, кто отбыл тюремный срок или у кого с тела только что сняли цельный гипс. Я до этого момента, оказывается, и не подозревала, как же сильно ненавидела фортепиано — и как много успела узнать про выращивание картофеля.

С тех пор я почти не вспоминала о музыке — а теперь вот топчусь в огромной толпе, готовясь распевать «Где-то над радугой» на каком-то дурацком прослушивании, куда заявилось полгорода.

У меня было не так много времени, чтобы определиться с гардеробом для этого неожиданного сеанса пыток, так что я, недолго думая, натянула кожаные сандалии, джинсовые шорты да белую блузку-крестьянку. Она моя любимая — из тонкого хлопка, с пышными рукавами и круглым вырезом. Сама я ее «крестьянкой» никогда не называю, потому что звучит это все равно что «одежка нищего» или вроде того. Но вообще-то именно так эти блузки обычно называют.

Да и крестьян в наших краях не водится. Вот фермеры за городом есть, и, я думаю, они себе часто нанимают работников, которые готовы задешево трудиться. Вот только вряд ли те натягивают нарядные блузки, когда идут пропалывать сорняки.

Как бы то ни было, на мне сейчас то, что я считаю одним из лучших своих нарядов, и это важно: я давно уже поняла, что если впереди пугающая неизвестность, то по крайней мере одеться стоит поудобнее.

Последнее дело — шерстяное надевать туда, где, скорее всего, будешь нервничать.

А на моем младшем брате полосатая рубашка и коричневые шорты с резинкой (по-моему, жуть как не модно). И еще одна резинка — канцелярская — во рту.

В этой жизни каждый из нас волен поступать по-своему — за исключением, конечно, по-настоящему важных поворотов. Там все давно уже за нас решено — именно поэтому я и стою сейчас в этой толпе.

Спустя целую вечность приходит моя очередь подниматься на сцену.

Большинство выступавших передо мной ребят пели «Где-то над радугой». А одна девочка спросила у мужчины за фортепиано, можно ли спеть «О, благодать», и он не стал возражать. Я, правда, не смогла слушать и заткнула уши. Мне эта песня напомнила о том, что Рамона больше нет. Волосы у меня длинные, так что я сделала вид, что просто завела руки за голову и держу так.

Когда я подхожу к фортепиано, у меня неожиданно созревает план, и я говорю:

— А можно я спою «Этот край — твой край»?

Мужчина кивает мне и подмигивает. С его стороны это очень мило, потому что у меня сразу появилось такое чувство, будто он знает что-то важное, что мне и вовсе невдомек — ну, например, с чего это я тут собралась разливаться соловьем перед двумя сотнями незнакомцев.

И тогда я завожу «Этот край — твой край», глядя прямо в зал, поверх головы женщины, которая записывает все происходящее на камеру.

Я совсем не хотела здесь быть, но не зря бабушка Рукавичка говорит, что я бульдожка — а лают они громко. Вот я и запела во всю силу своих легких, не забывая и за руками следить, чтобы ненароком не сжались в кулаки. А то некоторые из тех, кто до меня выступал, выглядели так, будто кому-то собираются расквасить нос.

Заканчиваю петь, поворачиваюсь к пианисту и говорю: «Спасибо большое». Он снова подмигивает, ну тут уж и я не удержалась — смеюсь. А потом еще маленький поклон в сторону фортепиано отвесила. Понятия не имею, что на меня нашло.

Похоже, мама поняла, что денек для меня выдался непростым, потому что сразу после прослушивания мы отправились в кондитерскую, где я и Рэнди получили по шоколадному пирожному. Мы едим их прямо в машине по пути домой, хотя до ужина остается каких-то полчаса. Мама говорит:

— С поклоном ты хорошо придумала, Джулия. Очень эффектно получилось. Люди такое любят.

Я не отвечаю, потому что ни о какой эффектности даже и не думала — я вообще не знаю, что это такое. Но я рада, что маме понравилось.

Я знаю, что пою так себе. Когда Рэнди пел, в его голосе прямо мед слышался. Сладость какая-то. А у меня голос хоть и громкий, но совсем не сахарный, потому что нет нужного тона.

У Рэнди есть то самое, что миссис Вэнсил (моя любимая школьная учительница) называет «настоящим потенциалом».

А у меня потенциал совсем не высокий (хоть с ростом это вообще-то никак и не связано).

⠀⠀