Коротышка

⠀⠀ 26 ⠀⠀

Сегодня вечером — премьера.

Мама просовывает голову в дверь и видит, что я лежу на кровати и уставилась в потолок.

— Ты как? — спрашивает.

— Нормально, — говорю.

— У тебя сегодня важный вечер.

— А Рэнди что делает?

— Уехал к Джину на велосипеде.

Я киваю, будто так и думала. Но только сама я перед премьерой ни за что бы никуда не поехала, тем более на велосипеде. Мне нужно вспомнить слова всех песен и мысленно перебрать каждый шаг. Потренироваться (мысленно, конечно) правильно держать ноги в тот момент, когда крылатые обезьяны пронесутся в небе и опустятся на сцену. Надо собраться, сосредоточиться и хорошенько поволноваться обо всем, что мне предстоит сделать.

— Ты точно в норме? — спрашивает мама.

— Да просто как-то странно себя чувствую, — говорю, — потому и легла.

— Я тебе сейчас имбирной газировки принесу.

У нас же отродясь газировки в доме не водилось!

И откуда же, спрашивается, взялась имбирная? Мама знала, что ли, что мне будет нездоровиться? Хотя, конечно, она много чего удивительного знает и умеет. А может, это бабушка Рукавичка привезла. Она-то газировку вовсю пьет. На той неделе как раз вернулась со своей рыбалки.

Перед тем как выйти, мама говорит:

— Бабочки в животе — самое нормальное дело.

Я слышу, как она спускается в кухню, и думаю о сказанном. Она ведь не имела в виду, что я на самом деле нескольких бабочек проглотила, и теперь они у меня в желудке перевариваются.

Откуда вообще пошло это выражение? Может, когда-то и правда что-то подобное случилось?

Кто-то взял да и проглотил несколько малюсеньких бабочек живьем, причем не жевал, а одним махом проглотил, так что они по пищеводу попали в желудок. А там взяли да и раскрыли свои крылышки. Я представляю себе пещеру с черной жижей, в которой, как остатки кораблекрушения, плавают перемолотые зубами хлопья и куски банана (мой сегодняшний завтрак).

А бабочки хотят наружу.

Может, они даже договорились все вместе лететь в одном направлении.

Или нет.

Может, в разные отправились.

В любом случае это бабочки, а не мыши какие-нибудь или птицы.

Чувствовать-то ты их чувствуешь, но сильно толкнуться они все равно не могут, потому что слабые.

А потом так устают, что дальше лететь не могут и падают прямо в эту черную комковатую жижу. Я представляю себе черный пруд, который появляется после дождливой ночи у канализационной решетки. Там обычно много всякой дряни плавает.

Хотя лучше, пожалуй, я это чувство так опишу — у меня в животе трепыхаются мотыльки.

Они ведь меньше бабочек, так что их легче проглотить одним махом, не жуя. Кроме того, у мотыльков (по крайней мере тех, что я видела) и крылья поплотнее, чем у бабочек.

Да только кто ж в здравом уме станет глотать мотыльков?

Тут, к счастью, приходит мама со стаканом имбирной газировки, так что можно забыть о несчастных насекомых. Правда, у меня от газировки иногда шипит в носу — наверное, пузырьки.

Я решаю испытать границы маминой заботы и говорю:

— А от мороженого с подогретым шоколадом мне бы еще лучше стало.

— Это, — отвечает, — после обеда, может быть.

Вот они, границы, на месте.

Спустя несколько часов Рэнди возвращается домой, и я уверена, что к его животу бабочки и на пушечный выстрел не подлетали. Я ведь знаю, что этим летом он веселится на полную, ведь он нашел себе нового друга и у него отлично получается роль мэра страны гномов, а еще у брата медовый голос, и на сцене Рэнди себя ведет естественно. Я не раз слышала, как люди про него это говорят.

Я иду к нему:

— Ты, когда вырастешь, хочешь стать актером?

Он качает головой.

— Но ведь у тебя отлично получается!

— Я хиропрактиком хочу стать, как папа Джина. А если не получится, может, в астрологи пойду.

После этого он уходит в гостиную и усаживается смотреть какую-то глупую передачу. У него куча талантов, и один из них, пожалуй, — это всегда сохранять спокойствие. С чего бы он вдруг астрологией заинтересовался? Ни разу не видела, чтобы Рэнди читал гороскоп.

Я принимаю душ и старательно высушиваю волосы феном.

А потом две косички заплетаю. Я их обычно укладываю на голову и скрепляю заколками. Под моим колпаком-горшком волос все равно будет не видно, но зато на такую прическу отлично натягивается красная шапочка из костюма крылатой обезьяны. Волосы, наверное, можно было бы и не мыть, но это как-то непрофессионально.

На часах долгожданные пять вечера. Нам пора в театр. Миссис Чан поедет отдельно, со своим другом Стеном, который вызвался всем нам наложить грим. Бабочки в животе после недолгого отдыха снова проснулись, и, когда мы садимся в машину, я чувствую, как отчаянно они пытаются выбраться наружу.

Мама тормозит перед театром. Она очень взволнована. Может, и сама хотела играть на сцене, когда была ребенком, а не получилось. Мы уже на тротуаре, когда она выкрикивает из машины:

— Ну, чтоб нога сломалась!

Я знаю, что перед выходом на сцену актеру всегда так по старинной традиции говорят — как «ни пуха ни пера» перед экзаменом. Но разве стоит желать сломанной ноги тому, кто будет летать на подвесе над деревянной сценой?

Вряд ли.

От бабочек в животе меня начинает пошатывать. Я приваливаюсь к пассажирской двери машины, улыбаюсь маме и говорю ей то, что хотела сказать все лето:

— Мам, спасибо. Спасибо, что заставила меня пойти на прослушивание.

Кажется, я только что сторицей вознаградила ее за то, что она когда-то решилась стать матерью.

Я никогда не забуду ее лицо. Жаль, что у меня нет мобильника — фото мамы в этот момент так и просится в мой альбом. У нее слезы в глазах, но все равно улыбается. Невероятная картина.

Надо запомнить, какой силой может обладать простое «спасибо».

Особенно когда говоришь его близким.

Они, наверное, меньше всего такого ждут.

В театре все встречные желают нам с братом сломать ногу. Рэнди отвечает тем же, а я молчу. Но, чтобы не показаться невежливой, улыбаюсь. Неужели они уже забыли, как Шон Барр рухнул с лестницы и его потом медики выносили из зала?

Я по-прежнему пытаюсь унять бабочек в животе.

Мы с Рэнди заходим в гримерку — там царит сущий переполох. На подмогу студентам пригласили уйму их друзей, которые теперь возятся с гномами, накладывая грим. У нас было уже две генеральные репетиции, но гномов так много, что времени наложить грим на каждого попросту не хватило, и половине детей пришлось репетировать без него.

Теперь же все по-настоящему, так что никто из нас без внимания не останется. Я сажусь на стул, и подбежавшая девушка велит мне нахмуриться. Так и делаю. Она говорит, чтобы я замерла, и принимается рисовать морщины мягким карандашом для глаз.

Когда она заканчивает, я смотрю в зеркало.

И вовсе я не выгляжу старой.

Я выгляжу как ребенок, которому что-то накалякали на лице.

Но я не хочу возмущаться и раскачивать лодку. Кстати сказать, в этом выражении хоть какой-то смысл есть, пусть даже мы на суше, а ни в какой не лодке. Я не хочу поднимать лишние волны, когда дело так далеко зашло. Хотя мы ведь тут спектакль играем, а не проводим матч, и я в театральной гримерке перед премьерой сижу, а не в спортивной раздевалке.

После того как всем нам заканчивают пачкать лица, нас отводят туда, где висят костюмы. Немного неловко, конечно, потому что мальчиков от девочек отделили одной тонюсенькой занавеской, и я вижу, как Ники Олдхаузер то и дело норовит заглянуть на нашу половину.

Я бы пожаловалась, но сейчас ни у кого нет времени кричать на Ники Олдхаузера.

Девочки как-то умудряются сами натянуть костюмы, а мальчики то и дело просят им помочь.

За кулисами я вижу, как приносят цветы для Джиллиан, и это очень мило. Она ведь звезда этого шоу, так что ей полагается больше всего внимания. Глупо, конечно, но мне хочется, чтобы и для меня кто-нибудь припас букетик.

А потом происходит что-то странное. Кевин-банкир, наш Волшебник, вдруг берет и целует Джиллиан.

Это вовсе не быстрый поцелуйчик, а один из тех, когда кажется, что губы будто бы стянуло магнитами.

Что тут вообще происходит?

Я смотрю на Олив, а она тоже на них уставилась.

Мне бы надо в роль входить и распеваться, как нас учили, или хотя бы отойти с прохода и не мешать, а я подхожу к Олив и спрашиваю:

— Ты это видела?

А она в ответ только пожимает плечами.

— Что тут, по-твоему, происходит? — шепчу.

— Джиллиан сказала, — отвечает она мне, — что просто флиртовала с Джанни. Она с прошлого уикэнда встречается с Кевином. Кажется, он ей помог с кредитом на новую машину.

Я поражена.

Не из-за кредита, нет (он ведь банкир), а потому что думала, будто Джиллиан влюблена в Джанни. А еще странно, что Олив не радуется. Выглядит так, будто это сущая мелочь.

А тут и Джанни входит.

В руках у него здоровенный букет красных роз. Я таких никогда не видела. У них стебли длиной от моего локтя до пола. Как будто целый сад роз ради этого букета срезали (и стоило оно того?).

Хоть бы Джанни с Кевином не подрались.

Но Джанни проходит мимо Джиллиан с Кевином так, будто их там вообще нет, и вручает свой гигантский букет Олив. А я прямо рядом с ней стою.

Никогда еще мне не приходилось участвовать в чем-то столь захватывающем.

— Это мне? — спрашивает Олив.

— Ну конечно же тебе, — говорит Джанни.

Меня от гордости прямо распирает, будто это мне вручили розы. Восхитительное чувство.

Олив берет букет.

— Спасибо, Джанни, — говорит, да так буднично, будто он ей придержал дверь, когда она шла выкидывать мусор и сама этого не могла сделать.

Я, наверное, в этот момент во сто раз счастливей ее выгляжу.

Джанни говорит:

— Мне надо пойти проверить тросы и музыкальную справку.

Олив кивает.

Он уходит.

Я хватаю ее за руку:

— Ты разве не рада? Это ж просто восторг! Хоть на что спорю, он тебя теперь снова на лодке позовет кататься!

Олив снова пожимает плечами:

— Мне это уже не так интересно, как раньше.

Она подходит к глубокой раковине, откуда наши гримеры набирают воду, да только вазы-то там нет. Тогда Олив берет с полки пустой кофейник, втискивает туда стебли роз и ставит все это на раковину.

Наверное, лучше бы Джанни принес маленькие чайные розы с сомкнутыми бутонами, от которых пахнет тонко и сладко. Сама бы я оранжевые выбрала, потому что это мой любимый цвет, и непременно из садика миссис Чан. А эти красные на вид слишком уж идеальные, чересчур красные, и наверняка внутрь стеблей вставлена проволока, чтобы не гнулись.

Мне Олив не хочется упрекать, но все же она нехорошо поступила, потому что, даже если Джанни и ошибся с розами, это все же подарок.

И тут мне вдруг в голову приходит новая мысль — а точно ли это для нее подарок, или просто Джанни хотел так что-то Кевину с Джиллиан сказать?

Спросить бы об этом миссис Чан, да она где-то возится со Львом-Райаном — поди ее отыщи. К тому же гномам велено держаться вместе и друг от друга не отходить.

Я нахожу взглядом Дезире, Нину и Салли. Эх, думаю, что ж я для них-то цветы не принесла? Наверное, можно будет потом сказать, что я очень хотела это сделать, ну или завтра уже их порадую.

Ладно, с подарками потом разберусь, когда время будет, ну и чуть внимательнее постараюсь разобраться, что там творится в мире взрослых разбитых сердец.

Шон Барр говорит, что в любой ситуации есть две стороны — одну мы видим, а другую — нет.

Но даже то, что не видно, можно почувствовать, если быть внимательным.

⠀⠀