Коротышка

⠀⠀ 4 ⠀⠀

В нашей семье почти все фотографии делает папа, и он же потом составляет из них альбомы.

То есть это папа решает, что именно мы должны запомнить. В чулане у нас поверх полотенец лежит семь больших голубых тетрадей на пружинах. Одно из самых любимых моих занятий — достать альбомы и усесться разглядывать нашу жизнь. Я этим занимаюсь, даже когда на улице хорошая погода и нет дождя.

Пожалуй, и мама могла бы составить альбом, да только она этого не делает. И мы с братьями могли бы, но тогда ведь и фотографировать надо больше. К тому же мы еще дети, и у нас на такое попросту не хватает времени.

Но уж наши альбомы точно отличались бы от папиных.

Вот только историю пишет тот, кто делает дело.

Жаль, что я сейчас не могу обсудить эту идею с миссис Вэнсил. В самом конце года мы проходили Американскую революцию, и я до сих пор думаю обо всем, что осталось за кадром. Интересно, как дети того времени относились к тому, что люди палят друг в друга из мушкетов и пушек?

Мушкет, кстати, отличное имя для собаки. Сейчас их уже не используют, так что с такой собакой каждый поймет, что ты кое-что понимаешь в старинном оружии.

Я обо всем этом думала-думала и решила наконец, что ни одну историю целиком узнать нельзя, а только часть ее. Я семейные альбомы выучила наизусть и знаю, на какой странице стоит остановиться, а какую — пропустить. Папа в них еще и наши табели с оценками вставляет, и почтовые открытки с фотографиями. Я думаю, это все тут лишнее. Я не знаю половины людей со снимков и уж точно не хочу, чтобы мои оценки вклеивали всем напоказ в семейный альбом.

Я неплохо училась и без всяких замечаний в дневнике — типа того, например, что на уроке надо заниматься, а не глядеть в окно. Так моя учительница по литературе и не узнает никогда, что я смотрела на колибри, которая строила крошечное, размером с абрикос, гнездышко. Я за ней долго наблюдала, но никому не говорила, чтобы не вздумали на дерево полезть, рассмотреть получше. Я ведь знаю, что проведай про это кто-нибудь вроде Ноа Хью, и гнездышко мигом очутится на земле, а еще спустя пару минут и птенчик погибнет.

Это я дикую природу защищала, в окно глядя.

Но если при этом ты неделю за неделей будешь пропускать мимо ушей словарные слова, похвалы не жди.

Кроме табелей папа вклеивает в альбомы еще и газетные вырезки. Одну пока что. Но мы все, конечно, надеемся, что она не последняя, потому что, если ты в газету попал, значит, сделал что-то такое, о чем стоит рассказать.

Каждый октябрь в нашем городке проводят шествие — Парад питомцев. Идут от здания суда до парка на набережной. Местная газета числится в организаторах, и это они хитро придумали — сделают кучу фотографий, а потом все жители свежий выпуск раскупают, чтобы себя в нем найти. Выручка, наверное, в этот день у них взлетает до небес.

Мы в параде участвуем каждый год. Папу это не особо вдохновляет, а вот мама просто обожает это шествие, потому что она очень любит маскарадные костюмы, хотя по работе и занимается садоводческими товарами. Два года назад фото, где я стою с Рэнди и Рамоном, напечатали на первой странице газеты! Мы с Рэнди наряжены козами, но самое замечательное, что и Рамон тоже! Мы ему на голову натянули трусики Рэнди, в которых мама вырезала дырку под морду, а сверху еще пришила пару рогов. Рамону эта конструкция не очень понравилась, но самому параду он был рад, так что не стал особо упираться. Еще мы повесили на шею колокольчики.

А старший мой брат, Тим, нарядился пастухом. Натянул белую бороду от старого костюма Санта-Клауса, который мама купила на гаражной распродаже, и взял длинную палку. К нашим ошейникам были привязаны веревки, и он нас за них вроде как тянул. На самом деле ему приходилось тянуть одного Рамона.

Все это придумала мама — и не зря, потому что фотография с нами была самой большой во всей газете. Мама была очень рада.

В последнее время я пропускаю страницы с Парада питомцев в шестом альбоме. Когда-то это была моя любимая часть альбома, а теперь она превратилась в грустное напоминание о том, кого в семье больше нет.

Жаль, что не осталось тех трусиков с рогами. Рамон их через неделю после парада нашел и изжевал. Боялся, наверное, что снова на него наденут.

Но у нас есть и несколько хороших покупных костюмов. Однажды мама в благотворительном магазине на Одиннадцатой улице нашла костюм клоуна, который ей идеально подошел. Пришлось покупать, конечно. Потом она некоторое время пыталась найти себе подработку клоуном на выходные. Да только клоунскому делу тоже надо учиться. А так мама заведует инструментами в садовой секции гипермаркета «Хоум депо». Мама хорошо умеет вникать во все мелочи. По крайней мере, я на это надеюсь.

Когда мама работала из дома, она иногда надевала этот костюм вместе с оранжевым париком, который шел в комплекте. Вымажет лицо белой краской, под глазами синие треугольники нарисует, а потом малюет себе помадой рот размером с хот-дог. Я прихожу домой от Пайпер, а мама в кухне просматривает свои бумаги в полном клоунском облачении, включая огромные ботинки. Она любит пить чай по утрам, так что потом ее красную помаду с ободка чашек не могла отмыть даже посудомойка.

Мама разместила объявления, предлагая услуги клоуна-аниматора, и даже несколько раз ходила работать. Как-то раз раздавала листовки с рекламой химчистки на Элм-стрит, потом шарики на автомойке, а однажды даже плясала в витрине кафе-мороженого на Кобург-роуд.

Однако дело это оказалось совсем не таким веселым, как может показаться. К тому же мама сказала, что от ботинок у нее болят своды стоп.

Мама моя не любит сдаваться, но спустя несколько месяцев таких подработок по выходным она решила их прекратить. Но самое главное, что в нашем альбоме от тех времен осталось несколько отличных фотографий мамы-клоуна.

Может, ради них все это в итоге и было.

На фотографиях мама выглядит счастливой. Интересно, а вдруг в юности она хотела стать актрисой, а не тем, кому приходится пересчитывать мешки с речной галькой в ландшафтной секции строительного гипермаркета?

Вдруг она и меня с Рэнди на прослушивание отправила только потому, что ей самой с ее ростом не бывать уже гномом? Я бы спросила, да боюсь огорчить. Может, она через нас решила осуществить собственную мечту. А может, ей просто нужны бесплатные няньки для нас. Так или иначе, она в любом случае добилась своего — не зря папа говорит, что у поступков людей нередко бывают «смешанные мотивы».

В альбомах очень много фотографий Рамона. Папа постоянно говорил, что он мешается под ногами, но, глядя на снимки, понимаешь, как папа любил нашего пса. Ведь если не так — с чего бы этих фото было так много?

Скоро в последнем из альбомов появятся и мои с Рэнди фото в роли гномов.

И наверняка еще вырезка с рецензией на спектакль, потому что газета отправляет своего критика на все университетские постановки.

Для нашего спектакля, наверное, и программки отпечатают, в которых будет указано и мое имя, и Рэнди. Правда, я больше о своем думаю. Список наверняка дадут в алфавитном порядке, так что Джулия Маркс будет стоять раньше, чем Рэнди Маркс, и это хорошо.

А потом я внезапно начинаю переживать, что папа не поймет, как это важно — сыграть роль гнома в «Волшебнике из страны Оз». Он может упустить очень много важного в следующие семь недель.

И тогда я решаю, что этим летом стану заботиться об истории самостоятельно.

Не знаю даже, почему я решаю никому об этом не говорить. Потому, наверное, что это касается только меня. Поскольку мама у нас занимается учетом товаров, канцелярского добра в доме всегда навалом.

Я иду в гараж и беру из ее шкафа такую же тетрадь, как те, которые использует папа, но только красную. Не хочу никому подражать.

Вот только зачем я все это затеяла? На память, для самой себя или для кого-нибудь другого, кто однажды в будущем захочет узнать побольше о девочке по имени Джулия Маркс?

Уходя со своего поста, каждый президент нашей страны получает собственную именную библиотеку. Библиотеками эти места называют потому, что как-то неловко строить музей для того, кто еще жив. Но я была в двух таких местах, и, скажу вам, вряд ли хоть один президент за свою жизнь успел бы написать тысячу книг — да даже и собрать.

Так что никакая это не библиотека.

Туда свозят всякие доклады. Но не такие, как наши, школьные (вроде моего, где я рассказываю про петушиную макушку, которая называется гребнем и из которой можно сделать лекарство от артрита), а доклады о том, например, в котором часу наш президент с румынским пили кофе. Не знаю, зачем все это хранить, но благодаря возне с такими бумажками у кучи народа появляется работа, а об этом тоже не стоит забывать.

В итоге я решаю, что альбом буду делать для себя, чтобы рассматривать его много лет спустя, когда прошлое станет казаться далеким и расплывчатым.

А главной вещью в моем альбоме будет Рамонов ошейник. Для тетради он, конечно, великоват, так что хватит и бирки.

Вот только не хочу я пока отцеплять бирку, еще не готова. Поэтому первую страницу решаю оставить пустой и только сверху написать: «Рамон». А потом появляется идея и того лучше. Я беру мамин пинцет, снимаю с ошейника несколько волосков и приклеиваю их на страницу куском прозрачного скотча.

Выглядит, конечно, не слишком симпатично, но мне все равно. В этих волосках спрятана ДНК, и из нее однажды можно даже будет сделать нового Рамона. Это, конечно, ого-го какая большая мечта, да только стоит ли размениваться на мелочи?

Я перелистываю страницу.

Даже не верится, что я когда-нибудь смогу забыть про то, как ходила в детский сад начальной школы имени Клары Бартон. А вот такие-то вещи как раз и хочется выкинуть из головы.

Помню, например, будто это было вчера, как хлестанула своей курткой Джонни Ларсона. Он забрал четвертак у меня с парты и не хотел отдавать — значит, украл! Я в конце дня хватаю свою куртку и решаю отстегать его хорошенько. Совсем позабыла про металлическую застежку, и мне ужасно не повезло, что она попала Джонни прямо надо лбом.

На границе волос и кожи у человека начинается скальп, и кровоточит это место очень сильно.

Как минимум у Джонни Ларсона.

И вот я размахиваю своей курткой и кричу, чтобы он вернул мой четвертак, а в следующее мгновение он уже рыдает с залитым кровью лицом. Потом стал прыгать, и несколько капель крови долетели даже до меня с Мисс Тилли — так звали нашу крольчиху из живого уголка.

И вот любопытный факт: красные брызги на белой шерстке Мисс Тилли перепугали детей гораздо сильнее, чем залитое кровью лицо Джонни Ларсона.

Меня тогда повели к директору Буонкристиани. Пожалуй, я оказалась первой пятилеткой во всей школе, которая удостоилась его внимания.

Я, конечно, попыталась объяснить, что Джонни Ларсон украл мой четвертак и не хотел возвращать, но окружающие этого будто бы и не слышали. Вокруг только и твердили об «агрессивном поведении».

Повторю-ка, пожалуй, еще раз: Я ЕГО КУРТКОЙ ХЛЕСТНУЛА. Голубой нейлоновой курткой, а о застежке совершенно позабыла. Ударь я его кирпичом, еще можно было бы понять, отчего все кругом как будто с ума посходили.

Но теперь, пытаясь определить то, что сможет объяснить мою жизнь, я понимаю, что и Джонни Ларсон в этом альбоме должен быть.

Я снова иду в гараж и вытаскиваю из ящика с инструментами кусачки, а потом возвращаюсь в свою комнату к шкафу, где висит куртка.

Вот насколько медленно я расту! Она до сих пор, спустя многие годы, здесь, в моем шкафу. Разве что стала слегка туговата, но я все равно ее почти не надеваю — от одного взгляда на нее возникает уйма неприятных чувств.

Я покрепче ухватываю кусачки, но оказывается, что выдернуть застежку из молнии совсем не так просто. Дважды я чуть было не отказываюсь от этой затеи, но потом меня осеняет. Я беру ножницы и врезаюсь ими в куртку.

Мне радостно, потому что теперь у меня есть кусок голубой ткани от куртки, а это вещь куда как более памятная.

Однако вместе с тем я понимаю, что испортила вещь, а это плохо. Ее ведь еще вполне мог использовать какой-нибудь другой ребенок, чтобы случайно располосовать лоб приятелю.

Ну или чтобы согреться в холодный день.

Я сворачиваю изуродованную куртку, кладу в бумажный пакет и выхожу на улицу, чтобы засунуть его в мусорный бак миссис Мюррей.

Мама говорит, будто миссис Мюррей старее самого Бога. Это хоть и неправда, но звучит повежливей, чем, например, «старая перечница». Так ее мистер Вертаймер называет. Он тоже наш сосед.

Миссис Мюррей сто два года, и она так и живет в своем доме, а мистер Вертаймер очень хотел бы этот дом купить. Он живет на съемной квартире в двух домах отсюда и, по-моему, уже очень давно мечтает о переезде.

В одном доме с миссис Мюррей живет Пиппи, ее помощница, но сейчас она заболела, и вполне возможно, что миссис Мюррей ее переживет. Грустно, наверное, подрядиться ухаживать за старушкой, а потом раньше ее отдать концы. И не докажешь уже никому, что делал свое дело на совесть.

Миссис Мюррей обычно ездит в кресле-каталке и поэтому точно не станет рыться в своем мусоре, чтобы случайно обнаружить там пропитанную плохими воспоминаниями голубую куртку с дырой.

Приклеив к бумаге клочок ткани, я перехожу к следующему предмету в альбоме.

Следующей важной вехой своей истории я решаю сделать один из зубов. У большинства детей первый зуб выпадает в пять-шесть лет.

Но только не у меня. Мой первый выпал в семь. Это считается очень поздно. Копаться в вещах родителей, конечно, нехорошо, но однажды я обнаружила у мамы в шкафу коробочку с тем, что когда-то было у меня во рту. А поскольку зуб мой, я его и забрала. Она даже не хватилась, а значит, он точно был для меня важнее, чем для нее.

Из-за того что первый зуб так задержался, я уже потихоньку начала мечтать, что вырасту особенной — единственным в мире взрослым с молочными зубами. Интересно, бывает вообще такое?

Выяснилось, однако, что где-то в голове у меня все это время прятался полный набор крепких постоянных зубов.

В этом году однажды у нас в школе девочек с мальчиками развели по разным классам и показали фильм «Мое меняющееся тело». Теперь я в подробностях знаю обо всех тех сюрпризах, которых мне, если судить по зубам, придется ждать гораздо дольше, чем остальным девочкам.

Я долго смотрю на свой первый зуб с чувством непонятной привязанности к этой крошечной странной штучке. Он похож на маленькую неуклюжую жемчужинку — только не круглую. Но я все равно приклеиваю его к бумаге, ведь он тоже рассказывает часть моей большой истории.

Если слишком долго глядеть на эту страницу, становится грустно.

Зуб умер.

И я тоже однажды умру.

Совсем как Рамон.

И его не вернуть.

Как бы мне этого ни хотелось.

При одной мысли о смерти к животу подкатывает тошнота. Я знаю, что это всего лишь часть круговорота жизни, но смерть — это еще и страшный груз на твоих плечах, особенно если ты молод. Я очень надеюсь, что, когда стану суперстарой — такой, что у меня уже начнут отказывать колени, — все это приобретет чуть больший смысл. Но даже если ты очень религиозный человек, который верит, что весь твой путь предопределен свыше, тебя в любом возрасте будет подстерегать очень много неизвестного.

Думать обо всем этом — все равно что пытаться разглядеть хоть что-то сквозь черную повязку.

⠀⠀