На берегу

22

Линкольн

— Так вот как вы двое проводите свои дни? — спросила мама, ставя на стол тарелки с сэндвичами и чипсами и ставя в центр большую миску с фруктами.

Мама и Бринкли с первой встречи вчера сразу нашли общий язык. Единственная проблема теперь заключалась в том, что Бринкли отказывалась ночевать у меня дома, пока мама здесь. И была категорически против того, чтобы я прокрался к ней ночью — сказала, что мама сразу поймёт, что я ушёл. Она не хотела произвести плохое впечатление.

А как насчёт того охрененного впечатления, которое она производила на мой член?

Да, раньше я мог спокойно обходиться без секса неделями. Но теперь, когда я был с ней, без её тела рядом я просто не мог нормально функционировать. И это была, мать его, огромная проблема.

Почти всю свою жизнь я выстраивал так, чтобы ни от кого не зависеть.

Моя задача была — заботиться о маме и о себе.

Но теперь эта женщина все усложнила.

А я сидел с настроением хуже некуда из-за классического случая адской сексуальной фрустрации.

Попробуй пробежать десять километров с эрекцией.

Ничего весёлого.

— Да, он работает каждый день. Это действительно впечатляет, — сказала Бринкли, улыбаясь мне.

Её до слёз забавляло, что я страдаю после всего одного дня без ее тела рядом.

А мне, блядь, совсем не до смеха.

— Всегда таким был. Ты знала, что он еще в средней школе вставал в пять утра, чтобы косить газоны у всех соседей? С самого рождения у него хватало трудовой хватки, — сказала мама.

— Яблочко от яблоньки недалеко падает, — подмигнул я ей.

Она ведь не сказала, что сама вставала в то же время, чтобы ехать убирать дома. Мама работала на двух работах по шесть дней в неделю почти всю мою жизнь. Единственные выходные она брала только ради моих игр. Каждой, без исключений. Мама пахала, чтобы обеспечить меня, и я никогда этого не забуду.

— Линкольн говорит, что ты собираешься переехать с ним в Нью-Йорк?

— Да. Я ведь не могу пропускать игры своего мальчика, — сказала мама и откусила сэндвич.

Она выглядела слишком худой, и это всегда меня беспокоило. Я каждую неделю заказывал ей продукты — органику, полезные, цельные продукты. Начал ещё до того, как мы узнали о раке. Когда ты годами живёшь на копейках и ешь, что попало, легко забыть, что еда на самом деле имеет значение. А она, чёрт побери, действительно имеет.

Но от старых привычек трудно избавиться.

Моя мама скорее останется голодной, чем возьмёт что-то себе. Такого больше никогда не будет. Ни при каких обстоятельствах.

Она заслуживает того, чтобы провести остаток жизни так, как будто она чёртова королева — окружённая заботой и вниманием.

Так что возможность купить ей красивый дом в любом городе, где она захочет жить, и держать её холодильник забитым по полной — это самое малое, что я могу сделать.

— Мне нравится, что ты не пропускаешь ни одной его игры. У нас с родителями было так же. А нас пятеро — это было непросто. Иногда им приходилось разделяться, если у нас с братом в один день были соревнования, — сказала Бринкли, хихикнув и потянулась за своим холодным чаем.

— Наверное, это было весело — расти в доме, полном детей, — мама покачала головой с широкой улыбкой. — Я всегда мечтала о большой семье. Ну, теперь остаётся надеяться, что этот тут подарит мне кучу внуков.

Господи, мама.

Ну хоть чуть-чуть поумерь пыл.

Она знала, что мы с Бринкли встречаемся, и вчера вечером, когда я отвез ту домой, спросила, насколько у нас всё серьёзно.

Мы были вместе не так уж долго, но почему-то все ощущалось очень по-настоящему.

Если мерить серьезность по тому, что я чувствую, то я бы уже сегодня повел ее под венец.

Но кто, черт возьми, знает, что будет через два месяца, когда я уеду в Нью-Йорк на тренировочный сбор в конце июля.

Пока говорить об этом было рано.

Но вот думать — нет.

Сейчас мы держали все в секрете, но мы ведь не обсуждали, что будет, когда историю обнародуют. А это случится как раз перед моим отъездом. А она пока не знает, куда дальше.

— Так, ладно. По-моему, это уже больше, чем кому-то нужно было слышать. У нас еще будет куча времени на такие разговоры, — сказал я, доедая последний кусок сэндвича.

Глаза мамы распахнулись, и она заулыбалась:

— Ну вот это впервые.

— Что впервые? — спросил я, когда Бринкли перевела взгляд с мамы на меня.

— Обычно, когда я шутила про внуков, ты сразу говорил, что футбол — твоя единственная любовь. И если я не хочу нянчить маленькие футбольные мячи, то мне лучше оставить эту тему.

Бринкли откинула голову и рассмеялась:

— Прямо слышу, как он это говорит.

— Не перегибай. Я просто сказал, что у нас еще куча времени, прежде чем ты начнешь нянчить маленьких футболистов, — поддел я, стараясь перевести все в шутку. Хотя она была права. Это и правда был первый раз, когда такая мысль не вызвала у меня паническую реакцию.

Это не значит, что я изменил свое мнение. У меня не было примера, как быть отцом, и я знал, какую боль может причинить ребёнку мужчина, который не был рядом или просто не взял на себя ответственность.

Я ненавидел быть тем самым единственным мальчишкой на футбольном поле, у которого не было отца на трибуне. Примеров того, как хреново это было, у меня хватало.

Тяжело понять в детстве, почему твой отец просто взял и ушёл.

Но, думаю, наблюдая за Бринкли и ее семьей, я впервые увидел и другую сторону. Какой охрененной может быть семья, когда все остаются рядом.

Я не собирался копаться в этом слишком глубоко. Моя жизнь вот-вот изменится кардинально, и я не имел ни малейшего представления, как будет выглядеть будущее.

— Ты просто невыносим, — сказала Бринкли, улыбаясь мне с каким-то особенно тёплым взглядом.

— Линк сказал мне, что твой брат и сестра собираются жениться этим летом. Они тут, в Коттонвуд-Коув, свадьбы играют? — спросила мама.

— Мой брат Хью и Лайла поженятся здесь. И сестра Джорджия и ее жених Мэддокс устроят их свадьбу у себя дома — он у них прямо с видом на бухту. У них огромный двор, так что именно там в следующем месяце будет церемония и прием для Хью и Лайлы, — ответила Бринкли, теребя салфетку у себя на коленях. — А Джорджия с Мэддоксом устраивают маленькую свадьбу в Париже в сентябре. Так что ближайшие месяцы у нас обещают быть насыщенными.

— Вот это да. Твои родители, наверное, в восторге, — мама всплеснула руками так, будто услышала нечто невероятное.

Ну люди ж женятся каждый день.

Но мама всегда была мастером все праздновать. И, черт возьми, я бы в ней этого никогда не изменил.

— Да. Они в восторге от этого. Я думаю, в нашей семье тяжело, потому что мои родители в некотором роде подают пример, понимаете?

— Что ты имеешь в виду? — спросил я, удивленный, потому что мы это никогда не обсуждали. А обсуждали мы многое. Мы тренировались по нескольку часов в день, и либо разговаривали, либо слушали музыку, так что узнать человека в таких условиях можно довольно быстро.

— Ну, они женаты уже тридцать три года и до сих пор безумно влюблены. Каждый раз, когда мама уезжает в девичью поездку со своей лучшей подругой, папа сходит с ума. Шатается по супермаркету, как будто у него ногу отняли. — Она рассмеялась и покачала головой. — Он до сих пор рассказывает, как понял, что она — та самая, потому что у него на руках волосы встали дыбом, когда они познакомились. Так что у нас у всех планка довольно высоко поднята. И мы не хотим соглашаться на что-то меньшее, чем настоящее.

Интересно.

Вот с этим я мог себя ассоциировать.

Я никогда не верил в то, чтобы соглашаться на меньшее.

— Это самая трогательная история, которую я когда-либо слышала. Мне нравится, что у них такая любовь. Это здорово — расти в такой атмосфере. А чем занимаются твои родители, Бринкли?

— Мама — терапевт. Так что она отлично умеет слушать и не скупится на советы. — Она улыбнулась. — А папа владеет баром и рестораном в городе, но несколько лет назад ему поставили диагноз — рак, и он отошел от дел. Теперь всем управляют мой брат Хью и его невеста. А папа все время возится с какими-то проектами по дому, и они с мамой много путешествуют. Сейчас вот собираются в Нью-Йорк — у всей семьи абонементы на игры Thunderbirds.

Мама снова захлопала в ладоши. Ее стакан всегда был наполовину полон. Она обожала устраивать праздник по любому поводу и умела даже плохие новости обернуть в нужную сторону.

Когда я расстраивался, что другие дети ездят с отцами в поездки или кидаются с ними мячом во дворе, она всегда говорила, что нам повезло, что он ушел, если не собирался быть тем, кто нам нужен.

Окружай себя хорошими людьми, Линкольн.

Эти слова она повторяла мне каждый день, пока я рос. Я держал свой круг узким. Руководствовался ими, когда решил уйти из Сан-Франциско и покинуть команду, в которой играл с самого начала своей профессиональной карьеры.

Простые слова с большим смыслом.

И сейчас я был в окружении двух лучших женщин, которых знал.

— Ну что ж, надеюсь, я увижу тебя на какой-нибудь игре в этом сезоне, — сказала мама.

— О да, я тоже надеюсь. Мы пока об этом особо не говорили, — ответила Бринкли, бросив на меня улыбку.

— Ты теперь, значит, журналистка, мама? — поддразнил я.

— Нет. Просто подумала... То есть... Вы так много времени проводите вместе. Мне просто интересно, куда это все идет.

— И вот на этой ноте мы, пожалуй, пойдем. Если собираемся сегодня выйти на лодке, — я поднялся на ноги.

Бринкли рассмеялась:

— Он разве не рассказывал тебе про правило трех вопросов?

— И что это за правило?

— Он разрешает мне задавать только три вопроса в день. Я все время пытаюсь протиснуть четвертый, но он не отступает от своих правил.

— Он у нас всегда был немножко правильный, — хихикнула мама. — Я пойду в свою комнату переоденусь. Дадите мне минут тридцать?

— Не торопись, — сказал я, глядя, как она уходит по коридору в свою комнату и закрывает за собой дверь.

— Почему ты так завелся? Ее вопросы меня совсем не смутили, — прошептала Бринкли.

Я взял ее за руку, потянул за собой по коридору в спальню и закрыл дверь.

Едва она захлопнулась, я прижался к ее губам.

— Знаешь, почему я так на взводе? Потому что, блядь, я скучал. По твоему дерзкому язычку. По твоему телу, — я принялся целовать ее шею.

— Твоя мама в двух шагах отсюда, — прошипела она, но ее пальцы уже были в моих волосах, притягивая меня ближе.

— А если мы будем тихо? — прошептал я ей на ухо и прикусил мочку. Она кивнула.

Я отстранился, подвел ее к комоду, над которым на стене висело большое зеркало. Повернул ее спиной к себе. Она смотрела на меня в отражении, взгляд затуманенный, но не отрывался от моего.

— Я тоже скучала по тебе, — ее голос дрожал от желания. Она стянула шорты с ног и отбросила их в сторону, прежде чем снова выставить свою задницу в моем направлении.

Я окинул взглядом ее округлую попку и белые стринги, которые почти не прикрывали ее.

— Боже. Я так сильно люблю твое чертово тело, милая.

— Ты нужен мне сейчас. — Ее голова снова упала мне на грудь, и я полез в карман за презервативом и за считанные секунды стянул с себя шорты. Я натянул латекс на свой пульсирующий член и наблюдал за ней в зеркале.

Я наклонился и сорвал кружевную ткань с ее тела, и ее глаза расширились. Я бросил ее стринги, от которых теперь не осталось и следа, на пол и провел пальцами по ее киске.

— Такая чертовски влажная и готовая, — прошептал я ей на ухо, и она тяжело задышала.

Я подразнил ее кончиком своего члена, прежде чем войти, сначала медленно. Ее глаза закрылись, губы приоткрылись. Я спустил бретельки ее майки и лифчика вниз по плечам, обнажая ее красивые груди, одновременно вынимая их и входя обратно. Я сжал ее груди, дразня соски, пока мы не нашли свой ритм.

Быстрее.

Сильнее.

Она встречала меня толчком за толчком. Каждый гребаный раз.

Ее тело было создано для меня. Она была создана для меня.

— Линкольн, — прошептала она и прикрыла рот рукой, чтобы не шуметь. Наше дыхание сбилось, и мой член набух внутри нее, так как мы оба были охвачены желанием.

Моя потребность в этой женщине была дикой.

В этот момент я полностью вышел из-под контроля. Моя рука скользнула по ее бедрам, нашла клитор и поняла, что именно ей нужно.

— Кончи для меня, милая, — потребовал я.

Ее тело затряслось в конвульсиях, когда она подошла к самому краю. Она прикусила руку, чтобы не закричать.

Я вошел в нее еще раз. И этого было достаточно, чтобы последовал за ней в забытье. Я кончил так сильно, что ничего не мог видеть.

И я хотел только большего.