( Не) ошибка по совместимости

47 Алиса

Деревня за окном спала. Стояла середина сентября. Хоть в доме тёти Наташи было отопление — котёл, централизованный газ — печь в кухне решили не разрушать. Для уюта. В длинные осенние и зимние вечера тётя Наташа любила её топить. В такие вечера тепло от печи было не только в воздухе — оно разливалось по дому, по душе.

В печи мерно потрескивали последние поленья. Лампа с тканевым абажуром мягко освещала кухню. На столе — тёплый чай и бутылка домашнего вина. Тётя Наташа ставила особенно вкусное — из чёрноплодной рябины.

Алиса сидела, обняв ладонями бокал. Молчала.

Катя не торопила.

— Я устала, — наконец сказала Алиса, глядя в чай. — Но не от дороги. Не от работы. Не от ребёнка. А вот… отсюда, — она положила ладонь себе на грудь. — Как будто всё время живу с камнем внутри. И не могу его вытащить. Ни выговорить, ни выплакать. Этот камень — оттого, что всё это время я молчала. Два года жила с родителями. Мама иногда пыталась заговорить об отце Златки… но я не могла. Я не могла с ней об этом.

Катя молчала. Налила немного вина в бокал Алисы. Протянула молча.

— Я не знаю, с чего начать, — голос Алисы дрогнул. — Три года назад была ночь. Всего одна. Я тогда не знала, что так вообще бывает. Как будто сердце выдернули и прижали к чужому человеку. Вернее — не чужому. Мне тогда казалось, что у нас одно сердце на двоих. Артём… Он ворвался в мою жизнь, как взрыв. И сразу как будто я… очнулась. Я перестала быть только “хорошей девочкой”. Только дочкой, отличницей, студенткой. Перестала быть просто “молодец”. Я стала собой. Живой. Настоящей. Чувствующей. А потом...

Голос оборвался. Алиса глотнула воздуха.

— Я тогда даже приходила к его дому. Видела их. Счастливыми. Улыбающимися. Обнимающимися. Весёлая, дружная семья. Сказала себе — всё. Больше туда не ногой. Хоть как тянуло. Казалось — ещё разочек его увижу и отпустит. Но я остановила себя. Решила для себя — он чужой. У него жена. Дочь. И я была в ужасе от того, что сделала. Я ведь всегда старалась быть правильной. Не потому что боялась наказания. А потому что не хотела быть плохой. Это было… естественно. Нормально. Я не такая, Катя. Я правда не такая.

Катя кивнула. Мягко. Понимающе.

— А потом… я его встретила. В Мюнхене. Представляешь? Я встретила его в Германии. Словно кто-то там, наверху, решил дать мне второй шанс. Или окончательно добить. Я смотрела на него — и сердце сразу узнало. Прошло три года, а я всё равно чувствовала его. Не телом — душой. Как будто он из моей судьбы. Мой. Я рядом с ним — как дома. Даже когда он молчит. Даже когда делает вид, что разговаривает с кем-то другим — я чувствую, как он смотрит на меня.

Пауза. Алиса вытерла глаза, но слёзы продолжали идти.

— А потом… он сам позвал меня к себе. Я думаю: может, всё не зря. Может, и он чувствует то же, что и я. Но мы приходим к нему… и там — женщина. В кружевном белье. В чулках. Как хозяйка. Не просто гостья. Я стою, как дура. Не говорю ни слова. Просто сбегаю. А внутри всё кричит. Не от ревности. От стыда. Потому что я опять — не та. Не “единственная”. Не “настоящая”. Я опять где-то между. Между женой и любовницей. Между “было” и “будет”. Между его жизнью… и моей.

Алиса замолчала. Вино больше не помогало. Катя встала, подошла, обняла. Молча. Крепко. Тепло.

Алиса рыдала у неё на плече — тихо, сдержанно, но так, будто за эти три года себе этого не позволяла ни разу.

Прошло несколько минут.

— Я не знаю, что мне делать, — тихо сказала Алиса. — У меня есть дочь. Работа. Гордость, чёрт побери. Но мне хочется… его. Его руки. Его глаза. Его молчание даже. Я хочу просто быть рядом. Я хочу пить с ним кофе по утрам. Хочу, чтобы он читал Златке книжки. Хочу, чтобы он знал, как она улыбается во сне. Я хочу быть с ним. Но вдруг… вдруг я всё придумала? Вдруг он не чувствует ничего?

Вдруг я просто — одна из? Просто удобная? Просто женщина на одну ночь? А у него там — жизнь. И чувства. К другой.

Катя вздохнула.

— Алиса, ты не придумала. Артём — не идеальный. И жизнь — не фильм. Здесь нет сценария. Есть ты. Есть он. Есть реальность. Ты хочешь любви. Но боишься боли. Хочешь быть честной, но боишься признаться. И пока ты на этом разломе — ты будешь страдать. А надо выбрать. Не его. Себя. Себя — рядом с ним или без него.

— А если я ему не нужна? — прошептала Алиса.

— Тогда лучше знать. Лучше один раз понять, чем сто раз надеяться. Но это будет честно. А значит — не зря. Тогда ты помучаешься какое-то время… и начнёшь жить. А не в этой выдуманной неопределённости.

Алиса медленно вздохнула. Проглотила ком в горле.

— Мне страшно.

— А это хорошо, — улыбнулась Катя. — Когда страшно — значит, важно.

Они снова замолчали. За окном завыл ветер. Старый холодильник тяжело вздохнул. В печи догорали угли.

Катя наливала остатки вина в бокалы:

— Ну что… за смелость? За смелость быть счастливой. За выбор себя.

Алиса подняла бокал.

— За то, чтобы не бояться быть собой.

Они чокнулись. Вино оказалось терпким, как жизнь.

Угли давно догорели. Где-то далеко за полночь Алиса уснула — обняв Златку крепко. С облегчением. Выговорилась.