( Не) ошибка по совместимости

50 Алиса

Каждый вечер, когда дети засыпали, они с Катей оставались на кухне — вдвоём, как две солдатки на передовой. Доливали чай, доставали что-то к чаю и подолгу говорили. Прямо, без игры в “всё хорошо”. Уставшие, настоящие. Такие, какие могут быть только рядом с теми, кто поймёт.

Они смеялись над собой, а потом признавались — не умеют ещё быть по-настоящему взрослыми. Мудрость пока только на словах. На деле — действуют под влиянием импульсов: кто-то из обиды, кто-то — из страха. И сами себе портят жизнь.

— Ты когда ему сказала "уходи", — Катя серьёзно глядит поверх чашки, — ты правда хотела, чтобы он ушёл?

Алиса пожимает плечами:

— Я хотела, чтобы он остался и извинился. Я хотела, чтобы он понял, что задел меня. Что нельзя так. А он...

— А он ушёл.

Они замолкают. Смотрят в кружки.

Потом Катя говорит про Мирона. Что в новом центре им попалась психолог — с мягким голосом и внимательными глазами. Та сказала: “Речь появится. Но нужна мужская поддержка. Кто-то рядом, кто говорит спокойно, просто, каждый день.”

— У него нет такого "кто-то", — срывается голос у Кати. — Я пытаюсь быть всем: мамой, папой, миром. Но это слишком.

Алиса слушает и кивает. У каждой своё слишком.

Через два дня, уладив вопросы в университете и немного успокоившись насчёт Мирона, Катя уехала.

И Алиса осталась одна.

Квартира наполнилась молчанием, которое звенело в ушах.

Ночью она снова не спала. Лежала, глядя в потолок, пока он не начал меняться — и Артём не пришёл.

Он снился отчётливо, до мельчайших деталей: горячее дыхание, сухие сильные пальцы, голос, от которого внутри всё сжимается и раскрывается одновременно. Его запах. Что-то пряное и терпкое. Он шепчет ей на ухо, целует шею, гладит бёдра — медленно, как будто уговаривает их простить всё.

Они занимались любовью. Во сне — жадно, отчаянно, будто заново узнавая тела. Как будто оба понимали: они долго не позволяли себе этого. И теперь отпущены на волю. Он держал её за талию, вжимал в себя. Она стонала, выгибаясь, хотела раствориться в нём. Всё было так ярко, как будто не сон, а воспоминание.

А потом всё оборвалось.

Он стоял на краю — на высоком обрыве, босой, неуверенный. Рука протянута вперёд. Глаза просят: помоги .

А она — будто парализована. Кричит, но не может ни пошевелиться, ни подойти. Он всё тянется, всё ждёт… и вдруг — падает вниз. Без звука. Просто исчезает.

Алиса проснулась с криком.

Пульс бешеный. Вся в поту. Между ног — влажно, горячо. Живот ноет. Так бывает после неразрешённого желания. Когда тело хочет, но душа держит тормоз.

И она заплакала.

— Дура. — Шепчет себе в подушку. — Ну кто ж так делает?..

Она всё яснее понимала, что тогда, в аэропорту, нужно было остаться. Выслушать. Дать шанс. А не вызывать обиженку.

Ты ждала, что он будет умолять? Что побежит за тобой? А если он просто не стал бороться, потому что ты сама поставила стену?

Она прижала ладони к лицу. Ей хотелось его — до боли в теле. До головокружения.

До утра Алиса так и не смогла уснуть. Сон вымотал, тело просило отдыха, но разум гонял по кругу одно и то же: зачем отпустила? зачем молчишь теперь? Утро началось с капризов — Златка не хотела в сад, цеплялась за маму, хныкала без причины. Всё раздражало, всё било по нервам. Даже кофе казался горьким не от вкуса, а от напряжения. Алиса чувствовала — день несёт что-то важное. Будто воздух стал гуще, будто в нём затаилось что-то, что должно было случиться. И когда часы показали 13:17, она уже знала: больше не может ждать.

Уточнение по проекту не могло ждать — новые правки от немецкого заказчика надо было согласовать срочно. Вернее они могли подождать как раз таки дня три. Но она уже не может ждать.

Она набрала Алексея Дмитриевича. Сказала, что Вадим как сказали в приемной "ГрандПроект" на три дня за свой счёт в связи со смертью бабушки. Его неудобно беспокоить. Тот ответил быстро, сдержанно:

— Алиса, лучше обсудите это с Артёмом Александровичем напрямую. Он знает этот проект лучше кого-либо.

— Поняла. А можно его номер?

— Сейчас перешлю.

Секунду спустя номер пришёл в мессенджер. Алиса смотрела на него и колебалась. Это просто работа, ничего личного. Просто обговорить детали. Десять минут максимум.

Она нажала на зелёную трубку.

Гудки. Один. Второй.

— Алло?

Шум в трубке. На фоне — музыка, звон тарелок, голоса. И чей-то женский смех. Лёгкий, тягучий.

Алиса застыла.

— Кто это? — голос Артёма был не злой, скорее уставший и напряжённый. Он явно не знал её номер.

И тут — ещё один голос, женский, тихо, но внятно, как будто близко к трубке:

— Артём, может, уделишь мне внимание? Ты же сам согласился пообедать. Или зря?

У Алисы на секунду перехватило дыхание. Она узнала этот голос.

Горло пересохло. Пальцы похолодели.

— Алло?.. — повторил Артём. Теперь уже чуть раздражённо.

Алиса не сказала ни слова. Просто сбросила вызов.

Телефон в руке чуть дрожал. Она смотрела в экран, будто в нём был ответ на вопрос: зачем она вообще это сделала? Дура. Полная дура. Наивная.

Ну конечно. А что ты ожидала? Что он сидит в офисе и ждёт твоего звонка? Что он всех женщин отодвинул, кроме тебя? Смешная.

Просидела пялясь на телефон до конца обеда. А потом сформировала запрос на уточнение в письме и отправила ему с пометкой срочно через приемную "ГрандПроект".

...

Артём откинулся на спинку стула и машинально коснулся телефона — тот коротко завибрировал.

Telegram. Входящий звонок. Белорусский номер, не сохранённый в контактах.

Он нахмурился, глянул на экран — и, не задумываясь, принял вызов.

— Алло?

Пауза. Тишина. Ни звука. Ни дыхания.

— Алло?.. — повторил он.

София, сидящая напротив, вытянула губы в недовольной улыбке и, сцепив пальцы, немного подалась вперёд:

— Артём, может, уделишь мне внимание? Ты же сам согласился пообедать. Или зря?

Он не ответил. Вызов завершился сам.

Сухо. Без слов.

Он нахмурился, быстро ткнул пальцем в экран, открыл профиль звонящего. Но никаких зацепок — просто белорусский номер, без имени, без фотографии.

София отставила бокал с вином и, не дождавшись реакции, сказала мягко:

— Кто-то важный?

— Нет. Просто незнакомый номер, — отозвался он и отключил экран.

Она улыбнулась уголком губ, не иронично — скорее, понимающе.

— Я рада, что ты всё же пришёл.

Он чуть наклонился:

— Ты говорила, тебе нужно что-то сказать.

София провела пальцем по краю бокала.

— Да. Я уезжаю. Возвращаюсь в Минск. Надолго. Навсегда, скорее всего.

Он удивлённо поднял бровь:

— Почему?

Она улыбнулась — грустно, но без упрёка.

— Потому что здесь я одна. Без тебя — одна. И да, я взрослая, мне сорок три. Мой муж оставил мне достаточно, я не нуждаюсь. Я могу жить в любой стране. Но мне надоело жить наполовину. Мне хочется рядом кого-то близкого по духу. Понимаешь?

Он молчал.

— Секс у нас с тобой был... великолепный. Я не притворялась. Я действительно была счастлива, пока это длилось. Но это всё, что у нас было. Я для тебя — просто женщина. Красивая, удобная, взрослая. Без претензий.

София посмотрела ему в глаза:

— Но я не вещь. И не аксессуар. Я хочу быть любимой. Не только в постели, но и по жизни.

Артём выдохнул:

— Прости, если я...

— Не надо. — Она подняла руку. — Ты был честен. Это даже подкупало. Но я всё равно надеялась.

Она замолчала. Затем, уже мягко:

— Если когда-нибудь тебе станет тесно от случайных женщин... если захочется тишины, тепла и надёжности — ты знаешь, где меня искать. Возможно, я ещё буду свободна.

Он кивнул:

— Ты заслуживаешь лучшего.

Она поднялась, накинула пальто, поднесла сумку к плечу.

— Береги себя, Артём. Ты хороший. Просто... одинокий.

Ушла, оставив за собой аромат жасмина и что-то горькое на вкус.

Артём посмотрел на дверь. Потом — на телефон.

Белорусский номер. Без подписи. Без слов.

И снова — чувство, будто опоздал.