Попаданка. Комедия с бытовым огоньком

Глава 10

Разговор по душам.

Продолжение с моралью…

— Еще при матушке Елизавете, да… — на этом зычном имени сказительница вновь неуверенно умолкла… и далее подвисла… тоже молча… Дз-зин-нь!.. Мавра Зотовна, мгновенно по-охотничьи моргнув, скосилась на мою, получившую ложечкой по борту чашку. Чашка, кстати, из тончайшего фарфора. — Да, при матушке Елизавете, — и прерванное повествование как-то наладилось само собой. — В ту старую пору предок твой, Василий Верховцев, служил простым подпоручиком в Рождественском полку. Родители его были людьми достойными, однако мещанскими, простыми. И род твой по отцу оттуда, из Можайска. Оттешных, можайских еще в ту пору «стольниками» прозывали. Да не потому что они из какой-то там столицы, а просто царь Василий наш выкупил весь город с людьми, собаками да площадьми у польского лихого воеводы. Дело было в мутные годины. И выкупил всего за сто рублей! Так вот, твой предок, Василий был из стольников. И родители пристроили его на все свои сбережения, через знакомства в этот отборный полк. Да-а… А императрица тогдашняя наша немцев не чтила вовсе как теперь. Это теперь мы с ними все друзья и чуть что, два императора, наш Николай да их Вильгельм как сядут, как порешат и гремит вся в зареве Европа. А тогда Россия с другими миловалась. Да и Германии еще не было как таковой, а Пруссия с немцами уже была. И вот отправила Елизавета в военную кампанию с союзниками туда, в ту Пруссию, свои отборные полки, в том числе и Рождественский, конечно… Да ты ведь это знаешь без меня, — с хитринкой хмыкнув, отпила старушка чая.

Я⁈ Я… конечно, знаю. Подразумевается, что знаю.

— Подумаешь, — ухмыльнулась я не хуже той. — Да вы рассказываете — уж больно интересно. Так что, рассказывайте, рассказывайте, — и для убедительности прокрутила над столом ладонью.

— Рассказываю… И вернулся через год с той прусской кампании Василий с… как его? Добычей боевой.

— С трофеями.

— Да! Говорю же, знаешь! С трофеями! А в трофеях его числились… — тут старушка вновь устремила взор свой на стену в полосатеньких обоях. — отрезы ткани матери, отцу сапоги, часы вот эти, — вздох с прищуром. — и жена.

Жена⁈ И как тут не подпрыгнуть, брякнув всей посудой на столе? Но, я выносливо пару раз постучала сложенной рукою по ключицам:

— Пр-родолжайте.

— Жена! — с каким-то ожесточением повторила Мавра Зотовна, обернувшись, наконец от часов. — Саксонская лесная ведьма. И какая ж там была любовь! Мэлин. Так ее звали. Краси-ивая. Портрет до сей поры висит у нас в парадной зале. Она после рейда секретного нашла Василия в лесу. Он был так ранен, что свои же приняли за мертвого и бросили его. Секретный рейд! Лишь закидали хворостом. А Мэлин его нашла! И выходила у себя. А уж намного позже там началась какая-то неразборчивая чехарда: толи наши в наступление пошли, толи местные сами собой перемещались. Но, в избушку к Мэлин принесли какого-то важного немецкого чина́. Ейного генерала. А наша парочка его ночью с ведьминскими хитростями да отводами глаз перетащила к русским. И этот генерал оказался кузеном королю. И за него вся кампания махом скукожилась в нашу пользу.

— Скукожилась, — потирая лоб, ошеломленно выдохнула я.

Мавра Зотовна засмеялась:

— Да. Вот предки у тебя такие и есть. Елизавета дала за этот подвиг орден, деньги и дворянство роду. Переходящее потомкам и с землей. А через пару лет Василий Афанасьевич Верховцев построил этот дом, — обвела старушка елейным взглядом всё вокруг. — А Мэлин окрестилась по православию и стала зваться с тех времен Марией. Они прожили вместе много дружных лет и нарожали деток. Но, когда Мария умерла всё началось.

— Что «началось»? — наконец, не выдержала я.

Мавра Зотовна взмахнула узловатою рукой:

— Конечно, тебе про это не говорили… А то и началось. Дом ухал и скрипел. Все, кто тут жил тогда поначалу выбегали по ночам со страху, а потом всё как-то стихло. Только иногда, года три еще, был слышен плач. Тихий такой задушевный из погреба, что в кухне. И еще… дом начал выживать некоторых. Уж не знаю как. А комаров да остальных еще Мария вывела. Так что… — сказала и затихла вновь рассказчица.

Я не стерпела снова:

— Что⁈

— А гостья твоя, — сдавленно произнесла старушка. — Но, поживем, девочка, увидим…

«Поживем — увидим». Увидеть бы и поскорей. Со старушкой мы расстались, когда тягучее деревенское время близилось к обеду. И если так и далее пойдет, мой нынешний «примерно пятьдесят второй» разбухнет… Я, спеша в свои покои по коридору, представила катящийся вприпрыжку высоченный колобок, весь в белоснежных рюшах и воланах… Нет уж! Хватит.

Что на повестке дня, пока Ида Павловна предается страданиям, попутно развешивая платьица в шкафу? Проверить сундуки и ридикюль. Потом под предлогом дом осмотреть и двор. И книги!

— Ох ты ж, мамочка моя!

Курносая Евлаша с моим вчерашним дорожным (назовем его вот так) платьем на плече смущенно потупилась в ответ:

— Я тут все ваше прибрала. А сундуки мы в кладовку унесли. Мешок после обувки вашей вытрясла и тоже унесла.

— А-а-а? — озадаченно пропела я.

Девушка весьма проворно для собственной комплекции, вдруг подпрыгнула и прокричала:

— А это в стирку! А-а вашу сумочку задамскую я поставила во-он туда. — и ткнула пухлым пальцем на пустой комод с торчащим там набитым боком ридикюлем. — Я её не открывала! А зачем?

— За нечем, действительно, — глухо подтвердила я. — И ты пока свободна.

А когда Евлампия ушла…

Был у меня случай в прежней жизни. Печальный и смешной. Вы ж знаете, о наличии повсеместной теории: сотовые телефоны волнами истребили тараканов. В моей квартире их не водилось никогда. Только однажды после работы я вернулась поздно вечером домой, включила свет на кухне и… увидела посреди ковра, в самом центре совершенно мертвого и скрюченного таракана…

Вот именно им, стоя в середине большой иномирной комнаты ощущала я сейчас себя. Высокие стены с парой пестрых живеньких картин, кресла в красном бархате, меж ними шестигранный столик с вазой. В углу обтёртый невысокий секретер и стул. В другом — точно такой же бархатный диван и дверь. За дверью спальня. Обезличенный пейзаж. Явно, покои не мои. Точнее, не Варвары прежней… Я вдохнула, выдохнула и пошла туда, где провела всю эту ночь… Довольно узкая кровать у стенки, деревянный женский манекен и длинный шкаф. Шифоньер. А! На полу еще ковер. Красивый. Только вытертый. И, судя по месту положения проплешин, не здесь лежал. Снова вдохнуть и выдохнуть?..

В этот момент теплым ветром всколыхнулась кружевная штора на окне… А за ней оказалось не окно. Я аккуратненько ступила на балкон…

И-и что там за драма про таракана-вымершего пришлеца? За тонкими деревянными перилами через остриженный духмяный луг и широкую линию песка текла река. На противоположном, не таком уж дальнем берегу густо росли деревья и прибрежные кусты. Ветер шевелил их, приглаживая будто бы рукой. А над водой, в которой отражались солнце полуденное и бегущие по небу облака, летали и кричали совершенно повседневно чайки… Здесь билась пульсом по моим вискам простая жизнь… «А через пару лет Василий Афанасьевич Верховцев построил этот дом»… «И какая ж там была любовь! Мэлин. Так ее звали»… «Так звали»… Это жизнь.

— Мыр-р?

— И как же я не заметила тебя?

Пушистый рыжий кот бандитского вида, с желтыми лунными глазами, сидящий сбоку на перилах, зевнул, и вновь повернулся к речке и кричащим совершенно повседневно чайкам…