Попаданка. Комедия с бытовым огоньком

Глава 5

Где я? Кто я? (часть 2)…

— А от столицы по прямой, да через Карачаров что сейчас, что по зимнику можно быстренько лететь. Еще при прошлом губернаторе дороги подровняли. Несешься как по Литовскому тракту, — поднялся на козлах, выкинув руку вперед кучер и сощурившись на меня сверху вниз, добавил. — Со свистом.

Я, стоя у распахнутой дверцы коляски, тоже прищурилась от солнца и тихо хмыкнула, приложив ладонь с зажатым в ней яблоком, ко лбу: вот это его с выкидыванием руки — ну, чистый Ленин на броневике. Только обросший и в цилиндре. Форменном.

Кучер с красиво растительным именем Киприян тем временем одухотворенно продолжил:

— Значит, час еще и будем, уважаемая госпожа. Пятнадцать вёрст отседа до Верховцев. Я ж знаю, ездили.

Так мы, если верить квадратному циферблату на долговязой пожарной башне, ровно к семи часам после полудня добрались до столицы скромной Карачаровской волости, городка Карачаров. Жаль, в моем пузатом ридикюле такой полезной вещи как часики не отыскалось. У Иды Павловны болтались мелкие на одной из шатленовых цепочек, но в дороге она данным аксессуаром не трясла.

Что касается моих личных богатств, то вместе со смятым палантином и парой яблок в ридикюле обнаружились: потёртая Библия размером с палец на застежках; белый кружевной платок, благоухающий парфюмом, густым и схожим с «Красной Москвой»; заполненная леденцами плоская жестяная баночка; узкая, набитая в основном чужими карточками, визитница из синей кожи; толстая пачка косо перевязанных ленточкой бумаг (их я остереглась перед очами Иды Павловны достать); овальная серебряная монетница размером в сантиметров пять, и всего с ладонь металлический кошелек «кольчужка».

Откуда я знаю, что кошелек этот из мелких связанных звеньев называется именно так? Оттуда же, откуда и приснопамятный шатлен. Та выездная выставка неместного музея была приурочена к прошлогоднему Женскому дню и называлась «Жизнь женщины на стыке двух веков». Для пяти манекенов и трех витрин я, помню, выделила тогда зал на первом этаже, в котором проводились все поздравления и банкеты… Небольшая тематическая глубина, но мне и моему худруку провели личную экскурсию, закончившуюся примеркой чёртова шатлена… тяжелый, зараза. Но! Забыть и грести оттуда, из никому не нужных и болезненных воспоминаний!

Так вот, монетница и кошелек… С монетницей платежеспособные российские горожанки «на стыке» девятнадцатого и двадцатого веков не расставались никогда. Тех же леденцов нечаянно купить, дать чаевые лакею или заплатить за наемную коляску. Нужны монетки — ей хватало, ведь основными расходами заведовал всемогущий отец или муж. А кошелек… Он ассоциируется в данном конкретном случае с заначкой, которую также как и пачку документов достали и, собираясь в путь, впихнули в ридикюль.

Вот деньги меня нынешние ощутимо так волнуют. Как внешний их вид (ассигнаций и монеток), так и в соотношении «товар и стоимость». Но, и здесь Ида Павловна. Она, кстати почти всю дорогу до Карачарова усиленно молчала, лишь поглядывая хмуро из своего сумрака напротив. Толи обиделась, толи, выражаясь языком автонавигатора, осознавала медленно: «Маршрут то перестроен». Варенька взбрыкнула. Но, ни первое и ни второе не вязалось у меня в голове с педагогическим устоем «опекать». Не так себя настоящие опекуны ведут. Семнадцать лет работы с детьми дают подобное понять.

А познакомиться с деньгами и ценами у меня вышло очень скоро, при нашей остановке на обед. Городок Алехновск. Сколько не пыжилась, воссоздать это залихватское название в памяти не удалось. Сам городок впечатление произвел… да просто произвел. Меня в нынешнем состоянии души вообще всё вокруг очень сильно впечатляет. А тут и длинные белокаменные торговые ряды, и важные местные собаки, делающие вид, что при делах, и лужа посреди широкой площади со столбом. На столбе под указателями «Смоленск», «Тверь» и «Москва» трепыхались от теплого ветерка отклеившиеся объявления, но прочитать их через лужу возможным было только в сапогах или по-деревенски босиком.

Обедали мы с Идой Павловной в алехновской ресторации «У маяка». Деревянное здание, покачивая тяжелыми белыми шторами в распахнутых широких окнах, стояло на отвесном берегу. И… река там была, да. А маяка я не увидела, увы. Кстати, позже, уже переезжая мост, стало понятным, что река эта — Москва.

О денежках! Да. Во время послеобеденного расчета Ида Павловна из собственного кошелька с поджатием черепаховых губ выудила ассигнацию в три рубля. Веселенькую бумажку почти абрикосового цвета. Официант с поклоном передал нам сдачу из монет. А цены… Да, ядреный же дым! В обляпанной картонке местного меню напротив блюд темнели вписанные от руки:

'Винигретъ изъ рыбы или дичи. 60

Уха изъ стерляди. 70

Котлеты отбивныя. 50

Шпинатъ съ пошотами. 60'…

И далее, и далее, и далее. А цифры, это всё копейки.

— Так вот, при Николае Втором нашем, батюшке, ничто не изменилось, — Киприян, придерживая за узду одного из пары своих рыжих, вдруг стремительно добавил. — Вы б поосторожнее, уважаемая госпожа. Они так-то смирные, особливо вот этот Ржай, но вдругоряд…

Ага. Я улыбнулась, однако трусовато раздумала наглаживать мягкую скулу обозначенного кучером коня. Конь, будто обиженно тут же фыркнул мне в лицо ароматом слопанного яблока — подарка.

— Так что «не изменилось»? — повернула я обратно к теме здешнего престола.

И Киприян уже охотливо открыл свой, зарытый в темной бороденке рот:

— Так при большом императорском заезде перекладными да крестьянскими приходилось завсегда… — как низенькая дверь скромного почтового отделения открылась.

И на простор из казенной сенной темени вышла Ида Павловна… И сколько ж она там строчила, а после отправляла? Вот «кому?», вопрос у меня отсутствовал… Нда. Осторожнее надо быть. Не выходить из образа. Иначе недолго выйдет слушать пение местных соловьев.

В это время за пятнадцать с половиной верст оттуда…

Сухонькая старушка в очередной раз придерживая обеими руками пузатую расписную чашку, брякнула ею о блюдце. И поморщилась. Вот годы! Ни настроения, ни здоровья и ни аппетита. Пальцы ноют, а колени так выворачиваются по ночам, будто весь день носилась по лугам да вокруг дома. И она представила, как, вдруг несется, задрав руками многослойный свой подол… Отвратная картина.

— Мавра Зотовна? Мавра Зотовна, а чтой-то вы так ухмыляетесь?

Дородная Евлаша, сидящая напротив за столом, важно отставила свою, уже повторно пустую чашку. Старушка хмыкнула, даже не обернувшись на нее:

— Сон мне приснился сегодня.

Девушка собранно выпрямилась:

— И чего там?

— А ничего, — мотнула головой Мавра Зотовна. — Ласточка в окошко билась. Я створки то распахнула, так захотелось, вдруг. А она в дом влетела. И давай летать да трещать на своем этом, на птичьем.

— И чего трещала? — встряла курносая и нетерпеливая как вся вселенская юность, Евлаша.

Старушка, наконец то обернулась к ней, и стоявшему посередине стола веранды, еще дымящемуся медному самовару… Струйка дыма от него обрывками-островками плыла на волне, отдающей дневное тепло, земли. Туда, за деревянные перила узенькой веранды, над свежескошенной, еще зеленеющей травой и… не долетала до реки…

— Да откуда ж я знаю, что она трещала? Я ж по-птичьи то… Эх, налей-ка еще чаю.

— А давайте!

Старое провинциальное поместье Верховцы доживало свой последний, по-деревенски размеренный и спокойный день…