Попаданка. Комедия с бытовым огоньком

Глава 8

Вопрос о статусе…

Ида Павловна страдала. Сидя в ожидании за длинным семейным столом, накрытым к завтраку лишь с ближней к распахнутым утренним окнам стороны. Ида Павловна мучилась своей гонимой судьбой. «Жестоко» — это читалось по ее прямой узкой спине, вытянутой сейчас словно струна на балалайке, болезненно постозном лице и особенно лбу. Да. На лбу моей недавней попутчицы сияла ярко алая бляха смачного комариного «поцелуя». «Цэ воʹмпэры» — вдруг, ни с того, ни с сего проскакало у меня голове, когда я от такой сияющей красоты застыла прямо на пороге столовой.

— Синее платье сразу с утра, — сквозь зубы зло кинула Ида Павловна в меня, словно в отличившегося комара, и порывисто ухватила с салфетки ложку для каши.

Я от совершенной неожиданности нервно дернула своими полными молодыми плечами. Вот так, значит, вам. Ни «здрасьте», ни «Проходите — садитесь». И сама знаю, что цвет по сложным дворянским загибонам не соответствует времени дня. С утра надо в пастельное рядиться, со скромными декольте — Мавра Зотовна, пока одевала после мытья, напомнила и просветила. Правда в ее исполнении данный просветительский материал звучал, как: «во всё светленькое и ворот почти под горлаʹ». Но, эти «чертовы утренние наряды» в дорожном сундуке, раззявленном посреди комнаты!.. Ядреный же дым! Бэби-мода по щиколотки на взрослую здоровую тетку. И я такое ни за что и никуда больше не надену.

— Э-эм… Доброе утро, — сказала с настороженным прищуром, то есть улыбкой, и качнулась в сторону хозяйского зачехлённого стула.

Как узнала? Напротив него на столе аналогично дымилась в тарелке желтая как солнышко, неопознанная по происхождению каша.

— Я желаю… нет, я требую, чтобы меня немедля переселили в другие покои, где нет дырявых стен и окон для комаров! — в это время, не поднимая глаз от собственной каши, громко отчеканила моя уважаемая заботливая опекунша. — В этом доме есть подобные места⁈

Через мгновение из узкого проема подсобной кухонной двери высунулась удивленная Параскева. И почему я кухарку недавно не вспомнила? Еще вчера ведь изумилась: вылитая чернобровая Фрида Кало, плюс килограммов десять лишь к ней. А как она бровями своими пораженно взмахнула! Какой живописный типаж! Того и гляди, улетят они самостоятельно, и, если б не конопатая девчонка, что протиснулась следом, случилось.

— А у нас никогда их! — выкрикнув, продолжила та с каким-то отчаянием взбивать жидкость в круглом сосуде. Сосуд сильно смахивал на берестяной узкий тубус и, кажется, был маслобойкой. При этом взгляд девичий метался в такт между мной, уже сидящей за накрытым столом, и жертвою комаров. — Никогда, барыня, матушка, — повторила она, выпучив для подтверждения глаза.

— Ни комаров, и ни мух, — вдруг, закивала ей бодро в поддержку кухарка. — Ни, прости, Господи, клопов.

— И пауков тоже! — вновь присоединилась взбивальщица, даже прибавив в скорости.

— Да! — сдвинула выдающиеся брови кухарка, глянув на зависшую Иду Павловну.

Да-а. Не ожидали мы с ней обе подобного демарша со стороны местной прислуги. И, пожалуй, в этом доме трудности с определением статуса моей личной «гостьи». Данный факт оказался явным и для меня, мало смыслящей в местной субординации и общих сословных догмах. Однако, самой бы со статусом опекунши разобраться. И я, прихлопнув ладонь к высокой груди (прости, Господи, и как бы привыкнуть?), уже прочистила горло для того, чтоб хотя бы в это выступление вступить, как из смежной кухни, из-за двух сплоченных женских фигур знакомым голосом раздалось:

— Параскева, Анка! А, ну-ка, назад, балаболки!

И я охнула. Без всякой уже сдержанности. На всю столовую. Совершенно неожиданно, с разлившимся внутри каким-то странно уютным теплом. А через миг осознала вполне отчетливо: «вот она, настоящая моя, искренняя и надежная опекунша»!

Мавра Зотовна в тот самый момент одной лишь командной фразой смела назад в кухню и Параскеву и конопатую Анку, так и не переставшую ошеломленно взбивать.

— Мавра Зотовна! — глядя, как с «гостьи», вдруг спало временное оцепенение и уже открывается рот, заполошно крикнула я.

Старушка выглянула из кухни с тревогой и нескрываемым любопытством, обтирая руки о длинный вышитый фартук:

— Извини… те, хозяюшка, — и неожиданно поклонилась, глядя при этом на Иду Павловну.

Поклон вышел каким-то нарочито кривым. И, на мой взгляд дело тут не в ревматической пояснице. А вроде как «я кланяюсь с уважением, и тут же спохватываюсь: а не слишком ли сильно?». Да, со статусом кузины мужа здесь просто беда. Надо срочно решать:

— Мавра Зотовна, — сказала и мгновенно задумалась. — э-э… Ида Павловна — гостья в этом доме. Она приехала с-скрасить своим обществом мое самостоятельное одиночество. И нуждается в заботе с любой стороны. У нас есть возможность переселить ее в иные покои?

Старушка, понимающе кивавшая все это время, замерла и подтвердила:

— Конечно же есть. Покушать не успеете, Евлашка с Мироном все гостьины сундуки перенесут напротив в гостевое крыло.

— И где гарантии, что там нет дыр? — поджав губки, брезгливо подала голос пострадавшая от комаров.

Вот же курва! Какие здесь «дыры»? Я еще видела чуть-чуть совсем, но заметила: кругом несомненная скромность, но идеальный порядок и чистота. И ключницу мою, по всей видимости, тоже сильно «гостья» задела. Она набрала в грудь воздуха, нервно сцепив поверх фартука узловатые руки:

— Здесь дыр не было, — отрезала. — Препензия лишняя. Я и при батюшке Варвары Трифоновны следила за домом и двором, и без него на печи свои кости не грею. А насчет комаров… правы Параскева и Анка. В этих стенах нет всяких ползающих и летучих. С изначалья не водятся. Даже на верандах и балконах летом можно чаи пить да сладко спать. Да ты ж, Варюшка, так и делала все свое детство! Настелим тебе на верхнем обзорном балконе шуб да перин, ты оттуда на звезды и любуешься. Не водится здесь всякой ненужной дряни. Не жизнь ей здесь, — сказала и зыркнула на Иду Павловну с таким однозначным значением. — Да. Такой уж у нас особенный дом.

Ну надо же! И слово какое: «препензия». И узнать очень хочется: почему «всяким ползающим и летающим» шлагбаум местный закрыт. Ида Павловна в ответ со свистом вдохнула, закрыла на секунду оскорбленные глазки. Но, подумав, вспомнила про ложку в своей руке и про остывшую наверняка желтую кашу. Однако перед тем, как зачерпнуть, выдавила под нос:

— Про́клятый дом…