Попаданка. Комедия с бытовым огоньком

Глава 11

Первые пять дней…

Прошло пять дней с «разговора по душам», принесшего мне знания и четкий план работ. И первым делом я, вернувшись с балкона, открыла ридикюль и кошелек. В кошельке всё найденное было очевидным — деньги. Сто тридцать семь рублей…

Из той же выставки о российских женщинах на стыке двух веков мне чётко запомнились ряд примеров «на что в тысяча девятьсот четырнадцатом году потратить сотню». В одной из витрин рядом с аналогичной, слегка затертой купюрой занятию этому выделялся целый список: на три билета в ложу Большого театра; на месяц жизни в роскошной квартире города Москвы; на женское бальное платье, а к нему перчатки и туфли. И что удивительно! По составляющим частям расхода именно на платье: двадцать пять рублей модельеру за его авторский эскиз и лишь четырнадцать — пошив… Но, я отвлеклась. А почему? Да потому что, сидя над вытряхнутой на колени горсткой денег, я тогда в непонимании размышляла: «Сто тридцать семь рублей — это много или мало?»…

«Котлеты отбивныя» в ресторации — пятьдесят каких-то там копеек, а индпошив бального платья — четырнадцать рублей… К этому надо всё-таки привыкнуть. И, надеюсь, на нотариуса в Карачарове мне найденных денег хватит. Тем более, в ридикюле нашлись несколько интереснейших бумаг. Кроме записок от подруг (в убойной общей смеси из парфюмов), двух, явно в память сохраненных программок (из Никитского театра города Москвы), душевного письма от некоей Татьяны Берк (правда, душевного) — три. Обнаружилось целых три «Свидетельства об окончании женских курсов»! «Основы рифмования» у Елены Шваца-Шван, «Рисование в коллажной технике» от младшей студии московской академии искусств, и «Оранжерейное цветоводство» от общей школы при ботаническом столичном саде. Да-а… Судя по количеству учебных часов во всех трех титульных листах, Варвара Батурина стремилась к новому вовсю. И в чем же тогда, по мнению Иды Павловны, выражается «ерунда», полученная от ее подружек? Кстати, о самой выступающей не забыть бы чуть позже. «Ибо неча!», как Мавра Зотовна авторитетно говорит.

Но, водила по дому в тот «балконный» день меня после обеда не она. Я позвала Евлампию, так проще. Объясняю:

— Евлампия, покажи, какие у вас тут перемены произошли за последние пять лет.

— Я? Чё? А-а, идем.

Естественно, об этих глобальных «переменах» в доме мы обе знать ничего не знаем. Зато я получила подробнейшую экскурсию и красочный рассказ: «Тридцать пять комнат, два погреба, бо-ольшой чердак, два этажа, шесть колонн перед главными дверьми, внизу у нас, ой, у вас для всех, а наверху лишь вы. Ну, то есть, баре. А ешшо есть вышка и там над крышей перильцы и маленький балкон. Оттуда вся усадьба радостно видна и даже купола нашего Богородицкого храма. А две годинушки назад к батюшке вашему приезжал его столичный друг, так он сказал, что дом наш, ой, то есть он ваш, он… образчик классицизма. Вот. Ага! А гляньте, барыня, сюда! Вот на этой вот угловой печи в гостевой все плиточки с птицами да цветами чудными. Их ешшо в год постройки дома из далекой Астрахани привезли. А в Астрахань, Мавра Зотовна говорила, аж из Персии само́й… Но, то ведь не за пять последних лет произошло…». Вот так мы и бегали с красноречивой, но слегка растерянной Евлампией по дому.

А во дворе меня уж просвещал русоволосый и улыбчивый Мирон (Мавра Зотовна в то время вместе с Анной проверяли что-то в погребах). Он, встретившийся мне у конюшенных воротных створок, поначалу был смущен и молчалив. Провел меня по периметру туда-сюда. Явил барскому вниманию людскую длинную избу, которая сейчас почти пуста.

С другой стороны конюшенного двора указал на (тоже одинокий в эти годы) низенький жеребятник. Во второй половине жеребятника за скромной дверью шорник раньше работал да и жил:

— Дядька Матвей такие упряжи для коняшек барских тут лабал. Такие, что даже из Карачарова за заказом приезжали. И батюшка ваш его чтил. Они всегда на пару, если на охоту соберется барин, то и дядька с ним. Вот и тогда… — Мирон будто бы запнулся на словах. Посмотрел куда-то вдаль (между жеребятником и конюшенным двором). И выдал. — Они же вместе и погибли тогда в аккурат в Покров. Барин и дядька мой, Матвей.

А я нахмурилась… Вот это надо узнать, потому что из ора Иды Павловны я помню, что отец Варвары умер от простуды. И что здесь говорится в данных случаях из уважения к усопшим?..

— Да ядрёный дым.

— Ка-какой? — переспросил пораженно парень.

И тогда! Да, именно тогда поход наш по двору стал гораздо веселей. В смысле слов стало больше со стороны Мирона и окрасов в восприятии. О, я тогда еще не знала, что может выдавать этот улыбчивый нахал:

— А вот здесь у нас а-ранже-рея. Странный сад. И парник вот, рядышком. Раньше много чего там росло, теперь Анка помидоры лишь растит, а огурцами да луком деревенские обеспечают.

Что касается местной «а-ранже-реи», старательно произнесенной парнем по слогам, то я бы тоже ее «странным садом» назвала. И видно было, что из узкого стеклянного короба его давно таскают для замены сломанные в доме стекла. Однако, из правого бока дома к строению вел теплый проход.

Последним, увиденным мною в тот день с помощью Мирона во дворе были уютный, но тоже пустой дом управляющего с голубыми ажурными наличниками и аккуратненькой, точно такого же цвета, низенькой скамьей (именно не лавкой, а скамьей), и огромный бревенчатый амбар… Вот перед ним я на несколько секунд зависла.

— А чё, а вот… — глядя на барыню, многозначительно продолжил мой экскурсовод. — Был тут как-то барин не из здешних, из Москвы, так его ваш батюшка, когда сюда привел…

— Тоже образчик классицизма?

И мы уставились с Мироном друг на друга, как обрадованные дуростью друзья. Нет, а чё? А вот вам и галерея двухъярусная на обоих этажах, и надежные словно колонны, фигурные столбы, и амбарная монументальность.

— Да.

— То есть, тоже классицизм… Так я и думала.

Короче, и двор и, конечно, Мирон оставили у новой хозяйки впечатление. Я какое-то время стояла посреди этого просторного двора, воспроизводя в фантазиях шумящую когда-то здесь жизнь. Сейчас же вокруг шумел листвою вековых берез лишь теплый ветер. А этот двор и этот дом… Нет, всюду тишина…

— Варвара Трифоновна?.. Варвара Трифоновна, бегать по хозяйственным дворам, да еще в вечернем платье, это даже не schlechte form, не дурной тон!

О! И как же я забыла про нее? Хронически бледная и нервически неуравновешенная в последние дни кузина моего супружника, Ида Павловна Штоль (благо погода пока благоволила), каждый день пропадала за высокой деревянной аркадой. Рядом с центральным входом в дом, на узкой дощатой платформе с правой ее стороны для дамы был ширмой огорожен уголок со столиком и мягким креслом. Ида Павловна там практически между приемами пищи и сном жила. Читала книги, вышивала, пила крепкий чай, дремала и бдела. И не за мной она бдела одной! Евлампии каждый день, например, перепадало за громкий смех, Мирону за нерадивый внешний вид, молочнице Клаве за громоподобный ор. Лишь Мавру Зотовну вся эта зааркадная критика будто волной огибала. Хотя я точно видела, старушка сама пару раз нарывалась явно на скандал.

В мой пятый здешний день поначалу всё было, как и прежде. Евлампия в моих покоях перешивала очередное столичное платье своей барыни, то есть меня. Ей в помощь иногда прибегала вертлявая девчонка из Верховцов. Но, сегодня обходились без нее. Ну как обходились? У меня за плечами целый курс домоводства в средней школе и солидная практика пришивания пуговиц. Я отдирала воланы от рукавов. Евлампия, настороженно на это дело косясь, подрубала низ другого платья, уже оставшегося без воланов. И я еще подумала, попутно гладя развалившегося внизу на моем платье кота (его, кстати, Пузочёсом зовут). Подумала, что из всех оторванных рюшей и воланов можно сшить еще один полноценный наряд, как черт меня дернул прислушаться и подскочить. Что я ждала услышать?.. А! Мирон должен был газеты из Карачарова привезти. Ну и попутно выяснить место и время работы нужного мне нотариуса. И я подскочила из кресла, отбросив на подлокотник свой наряд. Открывшей уже рот девушке сказала: «Сиди» и закрыла за собою дверь.

Внизу, на первом этаже дома в это время висела какая-то странная напряженная тишина. Мне показалось, я ощущаю ее поднятием волос на руках. Гостиная с задернутыми от жары шторами, столовая с тикающими часами (даже они как-то сдавленно сейчас тикали), потом кухня… Посреди кухни стояла Ида Павловна с вытянутым перед собой тощим перстом, а напротив нее застыла Анна, худенькая рука которой была прижата к пунцовой по цвету щеке, а глаза… В глазах неподдельный испуг. Ида Павловна повела словно прицелом, своим указующим перстом, наводя его на нос Анны:

— Еще раз. Если ты еще раз позволишь себе, — совершенно незнакомым голосом тихо прошипела она. — принести мне это с-сено, а не нормальный индийский чай, я тебя… тебя…

— Что. Здесь. Произошло? — я и собственный глухой голос тоже теперь не узнала.

Ида Павловна развернулась ко мне резко на каблучках, и даже хотела что-то непременно сказать, качнувшись уже вперед, но в этот самый момент в ноги женщины рыжей стремительной молнией, подсекая ее, внезапно бросилось нечто…