Попаданка. Комедия с бытовым огоньком

Глава 17

Кухонный погреб и его долгожитель…

Закатное солнце с осями длинных лучей выглядывало из-за дальних берез. Над лесным лугом покачивалось розовое, словно туманное, облако из острых соцветий кипрея. Кипрей — почти священный Иван-чай. Аромат от него висел над лугом медово густой… Я стояла на крайней полосе этого розово-медового луга.

За мной следом в уже темном лесу… холодный ветер словно громадный мотыль мохнатыми крыльями шевелил волосы на затылке и гулял до мурашек по беззащитно обнаженной спине. Но, я боялась оглянуться назад. Я так боялась, что застыла, умоляюще глядя на солнце.

Зачем мне оно? А кто же в этом нежданном, чокнутом сне разберет? Только взгляд мой не отрывался ничуть. Лучи-оси в ответ равнодушно гасли в дальней листве, или вновь выпрыгивали меж ними.

Это длилось до момента, когда под лучами, вдруг вспыхнул слепящим светом дверной проем. По сторонам от него сначала зыбко, затем отчетливее начали проявляться узнаваемые деревянные окна усадебной кухни, ее белёная русская печь, стол под скромной скатертью. И я рванула туда, через духмяный луг и к столу. Зачем? Точно, это было единственное мое спасенье!

Мне казалось, я должна успеть в эту иллюзорную дверь. И уже на последнем миге, за ее порогом влетела в огромные, словно кокон, и горячие мужские объятья… «Душенька моя, больше тебя никто…» — чужое дыхание вмиг согрело и обволокло защитой мою заплутавшую суть. «Душенька»…

— Что⁈

Я очнулась…

Темнота и прохлада, запечатленные еще при падении никуда не делись совсем. Лишь первое было подсвечено свечным огрызком на заставленной банками полке. Второе ощущалось не так уж явственно и будто смягчилось. Словно после знойного пляжа ты нырнула под тень и тент… Нырнула. И я вспомнила, куда именно на самом деле «нырнула». А еще вспомнила рассказ своей старушки о том, что именно отсюда, из кухонного погреба после смерти ведьмы Марии долгое время слышался плач. А еще, как кухарка перед спуском сюда украдкой бегло крестилась. А еще…

— И ты долго будешь вот так сидеть?

Так я оказывается не лежу. Ну да, приткнувшись к сухой дощатой стенке спиной, поджав под себя колени… А кто это сказал то вообще?

— Мамочка моя! Ядреный же дым!

— Вот так меня еще никто не называл.

Напротив меня, на крышке длинного короба сидел лохматый старик размером не крупнее трехгодовалого мальца. Полностью сед, большеглаз, большенос, большеух. Одет в какую-то непонятную пыльно красную робу. И вообще внешним видом своим душевно-затрапезным вызывающий желание лишь обнять и обогреть, а не естественный фанатический страх… Я что-то неправильно думаю?

— А все правильно, — маленький старец, вдруг радостно захихикал. — Уже вижу, сразу наверх не побежишь. А то там, — сощурился он на низкий потолок надо мной. — крышку то я захлопнул хорошо. Звезданешься головой, а она у тебя и так, — поморщился. — с дороги вылечил, а теперь вот опять. Уж прости, но ритуал, есть ритуал. Значит, не побежишь?

Я склонила голову набок, прищуриваясь и глядя на говорливого старика. Взгляд отработанный на подчиненных и слышала как-то, называемый ими же тихо «рентген». Дед в робе неожиданно суетливо заерзал.

— Ага.

— Ты это чего? И чего это «ага», а? — пропыхтел с явной долей растерянности.

— Да так, — в ответ хмыкнула я.

В душе струной звенел непонятный, какой-то злой и веселый азарт, а еще, хрен знает, чем обоснованная уверенность — все точно будет в порядке.

— Прыгать головой в крышку я не хочу, — как следствие, выпрямив спину, твердо уведомила дедушку я. — Это теперь мой дом и куда мне из него бежать? Гораздо умнее будет узнать кто вы сами такой, соседушка. А еще, кто дал вам право в моей голове копаться?

Дед, до сей поры ёрзающий по крышке туда-сюда, замер, открыв свой рот. Глаза при этом сделались похожими на целые блюдца:

— Ничего се.

— И всё?

— Да-а, — растопыренная лопаткообразная ладонь исчезла в седых лохмах старика. — А ты не промах… новая моя и уж сильно долгожданная хозяйка.

— Вот это да! — от трактовки таких отношений меня едва не подбросило вверх. — А что ты умеешь?

— А я что, конь? Зубы проверять, копыта, под хвост еще залезть. А я не конь!

— А ты был бы очень старым и некрасивым конем. Не-е.

— А я не стар!

— Да ладно?

— Просто… образ такой, чтобы местных не напугать.

— А ты им являешься часто, да?

— Да с чего? Так, на всякий же случай.

— А еще какие «образы» у тебя есть? И зачем?

— За нечем!

— Интересно же!

— Та-ак! — старик, вдруг замер и зажмурив глаза, со смачными шлепками прихлопнул ладошки к лопоухим ушам. — Постой, умоляю… Как-то, как-то не так у нас с тобою пошло. Я ж все рассказать хотел тебе, успокоить.

— Заботушка ты моя, — я сама, аккуратно вынырнув из-за лестницы, села на пузатый запечатанный бочонок рядом с дедком. — Ну, ладно. Давай, успокаивай.

— А надо ли это тебе? — недоверчиво открыл тот один свой большой глаз.

Я задумалась смеха ради и ответила с уверенной улыбкой:

— Да вроде уже не надо. А вот знать, что в этом доме происходит, и кто ты сам есть, надо вполне. Иначе какая я хозяйка?

— О-о, — расплылся дедок в ехидной улыбке. — Судя по всему, такая, как дому и надо. Это я, видно, за двести лет одиночества одичал… Нифонтий я. Или Нифонт. Нифонтий — по-местному уже.

— А ты не местный?

— Нет. Из Пруссии мы. Хотя на свет появился простым блохастым котом еще в порту вольного Гамбурга.

Я едва, словно чайник не присвистнула от информационного взрыва в голове. Вот, значит, как!

— А дальше? Ты ведь…

— Дух-хранитель. По-вашему, фамильяр. И чей именно, ты уже… — старик сощурился, гася в больших темных глазах отблески блёклого огонечка свечи.

Я зачарованно выдохнула:

— Догадалась. Но, ведь та, кого ты хранил, прусская ведьма, основательница дворянского рода Верховцевых, давно умерла.

— А я жив, — как-то слишком уж грустно хмыкнул в ответ старик. — Не ушел, как полагается вслед за ней. А ты знаешь, что она для этого сделала? Постепенно по частям перекидывала свою силу на дом. И в конце концов, перед самой своей смертью, привязала меня к нему. Это было приемлемо только по одной причине — моя Мэлин была светлою ведьмой. А иначе б этот дом… — глянул он почему-то на потолок. — съедал всех без разбора живьем. А так… — и вновь хмыкнул.

Я, тоже засмеясь, подхватила:

— Только плохих людей и нежданных гостей. Поняла, — в этот самый момент словно мягкое перышко легко коснулось моей щеки.

Это… дом? Заозиралась, поймав на себе прищуренный взгляд. И дед мне неожиданно подмигнул:

— Заигрывает. Извиняется за ссадину.

— Где? — отчего-то выставила руки перед собой.

— А за левым ухом. Но, она уж отболела и заросла. И не смотри так на меня — наверху еще только рассветное утро. Ритуал принятия домом и мной обязательно на крови. Пришлось его проводить полнолунной ночью именно здесь. Здесь главное место силы, понимаешь ли.

— И поэтому тот плач много лет назад… — сказала и поздно уже захлопнула рот.

Однако Нифонтий глубокомысленно сдержанно мне ответил:

— Чудил… Ну что уж, почудил. Да мы тогда на пару с домом чудили. А потом как-то смирились, привыкли, нашли хорошую компанию себе.

— Кота?

— Ну-у… с котами здешними мы просто держим нейтралитет.

— И ты иногда заменяешь их.

— Да? — сначала сильно удивился старик. А потом покачал головой. — А чего удивляться то? Разглядела, как и полагается.

— Кому?

— Ну, конечно же, ведьме!

Вот с этого момента я (ненадолго) онемела и замерла. Нифонтий, напротив, выкатив глаза, бойко затараторил:

— Ой, да ты не бойся и не серчай. Много от нас не перепадет. Что могли, дали, влили, а потом вместе разберемся. Все на пользу, уж точно. А я, знаешь, как тебя ждал? Как долго я тебя ждал! В этом доме за двести лет столько девочек родилось и ни одна. А когда Варвара в первый раз заблажила, я тут же воспрял. А потом пригляделся, — скривил физиономию дед. — нужные каналы все есть, а вот духом слишком слаба. Опять не то. Это ж как досадно! Столько лет сидеть безвылазно в этом доме и почти одному! А когда ты приехала, да зашла… А-ах! Всё сложилось. И я в итоге свободен! Ну, если ты не поняла, я теперь привязан к тебе. И могу куда хочу за этот порог. Это счастье.

— Счастье, — буркнула, отмерев наконец. — А что все-таки, получу я?

— А что ты видела тут во сне?

— О-ох, — вспоминая, закусила губу.

— Ну, какую траву или цветы на лугу? И еще кто тебя в итоге словил?

И почему так сразу заполыхали мои пухлые щеки? А у Нифонтия зеленым цветом зажглись, вдруг глаза? Наверное, потому что я вспомнила как грели мою обнаженную спину те сильные незнакомые руки… «Душенька моя, больше тебя никто…» А что «никто» то? И кто ты сам есть?

— Ну, вот это счастье большое тебе и будет…